Большая птица не плачет - Татьяна Николаева

бусины в косы, — отложив шитье на колени, умильно сложила руки. — Скоро Беркутчи [1], а на меня Джалгар из рода Очира смотрит. Хочу подвести ему коня перед охотой, — совсем уж смущенно добавила Айрата, покраснев. Мирген усмехнулся. Вот так и не заметил, как младшая сестренка выросла и уже готовилась стать чьей-то невестой. Да и сам тоже хорош… Почти разменял третий десяток, а жену себе не взял, наследника не получил. Впрочем, до тридцатой весны ему оставалось еще целых четыре. Айрата была на пять весен моложе. Будь отец с ними, он бы и сам давно выдал красавицу дочку замуж в хороший род… Эх.

— Хороший он, твой Джаргал? — деланно нахмурился брат. Но сестра только засмеялась, зная его сговорчивость и неумение ей, младшенькой, отказывать:

— Славный! Он красивый, богатый. А как пляшет!

— Пляшет? — усмехнулся Мирген. — Эх, ты… Хороший муж не плясать должен.

— А ты почем знаешь, что хороший муж должен? — насупилась Айрата. — Сам никак не женишься, а туда же! Глянулся он мне еще с той осени, как мы одни остались, — тихо добавила она, сменив гнев на милость. — Мы тогда на осенней мене встретились. Было темно и холодно, и он меня до реки провожал, корзину нес. А потом, когда весной открывали Небесные врата — помнишь? — он мне ленту подарил. Вот эту, — смущенно потупившись, Айрата показала выцветшую алую ленту, вплетенную в пояс. — У Очира род небольшой, но богатый. Если ты об этом думаешь, то меня там не обидят.

— Ладно, будут тебе золотые бусины, — махнул рукой Мирген и направился к коновязи. Сегодня день был важным, непростым: он собирался на большую ярмарку в городе. Обыкновенно к этому времени в Салхитай-Газар приезжало великое множество гостей: одних интересовала охота, других — драгоценные камни, третьих — начало свадебной поры. Середина лета у салхитов была богата на праздники. В это время здесь вступали в возраст мальчики, и для них проводился обряд первой охоты; солнце взбиралось на самую высокую точку, и люди праздновали Большое солнце; открывался сезон для охотников за камнями, и те отправлялись в горы знакомыми тропами. А в конце, когда август шел на убыль и раньше начинало темнеть, шаманы торжественно закрывали Небесные врата — до следующей весны. После этого в Салхитай-Газар начиналась глубокая осень, сплетенная холодными степными ветрами и пронизанная бесконечными иглами дождя.

Каждый праздник неизменно сопровождался веселыми, шумными торгами и ярмарками. Охотники за камнями и золотых дел мастера продавали драгоценности, украшения и прочие дорогие безделушки, обыкновенные охотники возили шкуры, мясо, изделия из рога и кости. Мирген точно знал, что к нему за ножами с костяной рукояткой придет бледнолицый старик с толпой внучат, за свежим мясом джейрана — молодая хозяйка из горного поселка, за дорогим кубком с ножкой из рога горного тура — богатый бай [2] с золотыми перстнями.

День обещал быть знойным и пыльным. Еще не успело отступить холодное утро, как воздух накалился и задрожал от обволакивающей жары, травы склонились под ветром, что нес песчинки и сухой воздух пустыни. Солнце выползло из-за холмистой гряды, и сразу же во всем поселении закипела, забурлила жизнь: высыпали из юрт малыши, вышли женщины на реку, мужчины — на охоту и запрягать коней. Ярмарка в небольшом, но хорошо населенном городе Аршат, расположившемся от границы степи с тайгой, привлекала всех мастеров и охотников из окрестных селений.

Мирген надел новый синий дэгэл, расшитый сестрой, сапоги из красного войлока с символом Солнца и высоко загнутыми носами, умылся холодной водой и, немного подумав, стоит ли наряжаться, все-таки надел праздничный желтый малгай [3] с черной опушкой и бисерной нитью.

— Ай, богатырь, — усмехнулась Айрата, когда он впряг своего любимого вороного в телегу с товаром. — Доброй торговли, Мирген-ах!

— Спасибо, цэцэг [4], — он наклонился, поцеловал сестру в лоб и ловко вскарабкался в седло: от белеющих вдалеке юрт чужого рода уже тянулась цепочка идущих на ярмарку, и он поспешил их догнать. Пустыни все опасались, степь знали, как собственную ладонь, а через тайгу в одиночку ходить было опасно: густой лес, полный сумрака и прохлады даже жарким солнечным днем, бурные горные реки, грохочущие по камням и скалам, крутые склоны на перевалах и дикие звери — тайга была сурова, но и учила хорошо, крепко.

Выбравшись подальше от юрт, Мирген бодро пришпорил вороного и, насвистывая, помчался догонять своих. Солнце светило ему в спину, жарко пригревая затылок и шею, на душе отчего-то тоже было тепло, и, поравнявшись с конем своего товарища, Алтана, лихо подкинул шапку, выскочил на корпус вперед и поймал.

— А-а, Мирген, кровь горяча? — засмеялся Алтан, не без труда повторив его трюк. — Что везешь?

— Сурков, джейранов, косулю и рога сайгака, — ответил он. — Весь товар растерял, пока догонял вас. Что не подождали?

— Так мы думали, ты не поедешь сегодня, — понизив голос, Алтан придержал коня и отстал от тянущихся впереди возков. — Ты ведь вчера привез из пустыни… другую добычу.

Что-то тревожное дрогнуло и дернулось внутри: тайна перестала быть тайной, и от того, что кто-то узнал его секрет, охотник почувствовал себя неудобно, будто друг застал его за чем-то нехорошим.

— Ну и что? — он пожал плечами нарочито равнодушно. — За ней сестра приглядит… Алтан, откуда ты знаешь? Кому ты еще рассказал?

— Я видел, как ты в стан пришел с ней на руках, — друг отвел взгляд, смутившись. — Мои все знают. Больше никто.

Мирген провел рукой по лицу, яростно потер пробивающуюся колючую щетину. Теперь, если девушка из пустыни перестала быть тайной, ею наверняка заинтересуются дарухачи [5], могут и выдать туда, откуда она пришла, а могут и… Впрочем, об этом он предпочитал не думать, надеясь, что успеет вернуться раньше, чем наместники доберутся до их родового стана.

Род у Миргена и Айраты был большой, но не больно дружный: многочисленные дядьки поставили свои юрты на лучших местах, отговорившись тем, что семьи у них большие; единственная тетушка, оставшаяся по осени вдовой, тоже вернулась и жила у одного из братьев, помогая его жене с детьми мал мала меньше; старшие братья-уэлы [6] держались особняком, недолюбливали сирот за то, что до того, как Мирген сам встал на ноги, приходилось кормить лишние рты. Еще живы были дед и бабка, родители отца, и у них еще стояла своя юрта, пока дед мог пасти скот и шить кожаные сапоги — они не хотели признавать себя стариками и ютиться у родни. Поэтому Мирген жалел об исчезновении отца и, пока сам придумывал для сестры сказку о том, что отец