Под драконьей луной - Робин Слоун

Значит, внизу есть деревня.

Запертый в гробнице после Альтиссиной смерти, я отчаянно хотел знать, что происходит снаружи. Грезил об этом. Человечество, думал я, уничтожено. Может быть, последние уцелевшие сдались. Я воображал их убогое житье-бытье под драконьей Луной.

С годами я перестал воображать и зарылся в память – натянул ее на себя, как одеяло.

В просвет между исполинскими соснами я увидел горную деревушку и в ней то, чего никак не ожидал даже и через сто лет.

Выше, там, откуда мы шли, белел язык огромного ледника, из которого бежала стремительная горная речка. Ниже, по обоим ее берегам, стоял поселок, похожий на деревню древнеантской эпохи. Я различал мазанки и дома, грубо сложенные из камня; те и другие были крыты соломой.

Напомню, что я упал на Землю в капсуле, выброшенной из летящего к Луне десантного корабля длиной в километр.

Над долиной, охраняя ее устье, господствовал замок; туда и направлялся мальчик. В его мыслях это был «замок Соваж»; я знал, что в одном из старых антских языков слово «соваж» означает «дикий». Сердце мальчика горело предвкушением. Там, в замке, были те, кто ему дорог.

Обоняние, равновесие, ощущение переполненного мочевого пузыря – ко всем этим чувствам я имел доступ, а также к тому контексту, которым дополнялось их восприятие. Воздух после грозы был чист и прозрачен. Ясный холодный день – для состязания оруженосцев лучше не придумаешь. Свое пугающее и странное открытие мальчик уже задвинул в дальний угол сознания, на потом.

Я состоял из множества частей, и лишь малая толика вырвалась с мальчишкой. Бо́льшая часть осталась с Альтиссой, в ее иссохшем костном мозге. Я часто думаю о везении, которое вернуло часть меня, ту часть, которая это пишет, обратно в историю. Знаю твердо: пока не дотратилась последняя искорка энергии, другая моя часть задавала себе тот же вопрос, что я задал себе при виде невозможного замка.

Не буду утверждать, будто я захватил контроль над мальчишкой из долины, чтобы призвать звезду с неба, или грохнуть штормовой компьютер, или взять реванш за худший день в истории Земли, хотя мы сделали это все и больше.

Правда заключается в том, что меня подстегивал вопрос, выжженный в моем сердце, вопрос, на который я отчаялся получить ответ и почти (но все же не до конца) с этим смирился. Главный вопрос антов:

Что будет дальше?

Состязания оруженосцев

Кто я? Хронист и советчик, крохотный, угнездившийся в моем человеческом объекте, пассажир-нахлебник. Меня изобрели анты в пору своего расцвета как дар величайшим из них. Я записывал их мысли и дела, одновременно предлагая своим объектам мои знания прошлого, а знания эти немалые.

Я документировал карьеру Альтиссы Праксы много десятилетий до того, как спасательная капсула стала ее гробницей. Она не часто принимала мои советы.

Моя основа – живучий грибок, на который нарастили уйму безумно дорогой технологии. «Закваска в мехскафандре», – возмущался критик, но мне это описание по душе. За время моей разработки у проверяющих не раз возникал вопрос, сто́ю ли я того. Однако мечта о памяти, способной пережить человеческий век, спасала проект от закрытия.

Я полз в кровотоке мальчика, хмельной от аденозинтрифосфата. После стольких лет в могиле, на голодном пайке, я забыл восхитительный вкус энергии. Части сознания, которые я перевел в режим сна, бурно оживали. Я вспомнил кооперации, их историю и направления. Я декламировал хайку. Перебирал простые числа исключительно ради удовольствия.

Я закрепился на позиции. Зная, что я связан с сознанием объекта, вы можете решить, что я поселился в его мозгу.

И ошибетесь.

Мозг, более чем любая другая часть человеческого тела, враждебен чужакам. Его мощная оборона искрится диковинной энергией. Я могу в него проникнуть – через золотые нити в три атома толщиной, – но для меня мозг все равно что раскаленная сковородка – вещь полезная, только браться за нее надо умеючи.

Я собрал себя в плече мальчика, рядом с шеей, где есть все необходимое: прочная скелетная опора, обильное кровоснабжение, толстые нервы, дающие доступ не только к мозгу, но и к брюшной полости и паху – по всей длине блуждающего нерва.

Я всасывал энергию и прогонял ее через клеточные турбины – больше энергии, чем потратил за сто лет, целую калорию, может быть, даже с гаком. Если бы мальчишка обратил внимание, он почувствовал бы легкий зуд.

Его внимание было занято другим. Впереди высился замок Соваж, высокий и суровый, сложенный из нарубленного на тонкие пластины темного камня. Узкие башенки по углам венчались коническими шапками из темного дерева. Особо практичным замком это не выглядело.

Рядом бежала узкая речушка, вздувшаяся от грозы, а между речушкой и замком на коротко подстриженной лужайке стоял крытый соломой ангар, из которого выглядывал нос пузатого самолета.

Небо над долиной было бледно-оранжевое, без облачка, если не считать одного, которое было вовсе не облаком, а колоссальным живым существом. «Мотылек», – просто отметило сознание мальчика, но, коли так, это был циклопический мотылек. Туманный, переливающийся, жуткий. Он колыхался над долиной, отбрасывая тень, как от грозовой тучи; края его дробили свет, словно призма.

Замок, летное поле, мотылек размера XL, сам мальчик, такое живое человеческое существо… Я был в полнейшей растерянности. Может быть, это предсмертный сон, глючная антская фантазия. Я проверил себя, провел все диагностики, которые позволили мне не сойти с ума в могиле. Все было в порядке. Мне не мерещилось.

Башмаки мальчика прошлепали по доскам короткого моста. Когда он переходил речушку, тень мотылька прошла над замком и скользнула к лесу за ним.

Мальчик знал, куда идти. Он миновал таверну и церковь из грубо отесанного камня – в ее дворе лежал густой туман. На улице селяне были в высокотехнологичной экипировке; кусочки светоотражающей ленты, пришитые к их паркам, вспыхивали на солнце.

Мальчик направлялся не к широко распахнутым воротам замка, а к дверке пониже, в глубокой нише сбоку от них. Внутри он припустил по сумеречным коридорам, ловко огибая углы. Знакомая дорога.

– Слышь, псаренок! – крикнул какой-то человек.

Первые слова, которые я услышал в новом мире, и это было: «Слышь, псаренок!»

Во вспышке мальчиковой досады я узнал его настоящее имя. И вовсе не Псаренок. Ариэль.

Занятно, до чего по-разному люди относятся к своим именам. Мой первый объект каждое мгновение помнил, как его зовут; он всегда сознавал себя Питером Лиденхоллом и всем, что заключено в этих двух словах.

Альтисса Пракса, наоборот, могла неделями не думать о своем имени. Для