Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

недр арены, перекрыл вопли пятидесяти тысяч человек. Это был трубный, вибрирующий в самых костях рев первобытной ярости. Деревянные створки широких подземных ворот разлетелись в щепки, и на залитый солнцем и кровью песок вырвались два боевых слона.

Они были чудовищно огромны. Серые горы мускулов, чья кожа была расписана красной и охристой краской, образуя спирали и магические символы мертвых пунийских богов. Их бивни были окованы шипастой бронзой, а на спинах высились деревянные башни, из которых лучники-нумидийцы уже осыпали «римлян» градом стрел.

Трибуны охнули, а затем сошли с ума. Зазвенели золотые сестерции, переходя из рук в руки, ставки менялись каждую секунду, азарт достиг градуса безумия.

Слоны с оглушительным ревом бросились на строй легионеров, вминая песок своими колоннообразными ногами. Остатки «карфагенской» пехоты, воодушевленные поддержкой, с воем бросились следом.

Но «римляне» ждали этого. По команде своего декуриона строй мгновенно разомкнулся, образуя широкие коридоры. Это была классическая тактика Сципиона Африканского, возрожденная на песке Колизея. Ослепленные яростью животные пронеслись сквозь образовавшиеся бреши, не встретив сопротивления, лишь для того, чтобы оказаться в ловушке.

Гладиаторы обрушились на гигантов с флангов и с тыла. В ход пошли тяжелые копья-пилумы, специально припрятанные в песке. Одно копье с мерзким хрустом вошло в сустав задней ноги первого слона. Животное взвизгнуло, покачнулось, и в этот момент десяток гладиусов одновременно впились в его мягкое, незащищенное брюхо. Слон рухнул на колени, давя собственных «карфагенских» союзников, его хобот конвульсивно бил по песку, пока командир «римлян» не вогнал меч точно в основание черепа зверя.

Второй слон, раненый в глаз длинным дротиком, обезумел от боли. Он сбросил башню со своей спины, растоптав собственных лучников, и начал крушить всё вокруг себя, разрывая хоботом на части и «римлян», и «пунийцев». Но легионеры, действуя с холодной расчетливостью мясников, окружили его плотным кольцом, перерезая сухожилия на ногах. Когда колосс рухнул, подняв фонтан кровавого песка, битва была фактически окончена. Выживших «карфагенян» просто добили на скользких от внутренностей тушах поверженных зверей.

Рим снова победил. Победил красиво, жестоко и безоговорочно.

В императорской ложе Альбин откинулся на спинку кресла, задумчиво вертя в руках тяжелый кубок с фалернским вином. Песок внизу был похож на бойню, зрители надрывали глотки в исступленном экстазе, славя императора.

Альбин медленно повернул голову к стоявшему поодаль эдитору — распорядителю игр, бледному, худощавому человеку с нервно дергающимся веком.

— Поразительно, — процедил император, и в его голосе не было ни капли веселья. — Ты бросил на песок мясо, кровь, железо и даже этих африканских тварей. Но скажи мне, почтенный… после того, как ты показал им смерть самого Карфагена, как ты еще надеешься чем-то удивить нас? Что может быть острее этого?

Распорядитель игр низко поклонился, так что его лысина блеснула в полумраке ложи.

— Я приложу все усилия, Божественный, — ответил он тихим, вкрадчивым голосом. — Поверьте, у меня в рукаве еще есть несколько сюрпризов, которые заставят Вечный Город содрогнуться.

Альбин усмехнулся, но глаза его оставались холодными.

— Ладно. Посмотрим.

Император величественно поднялся с ложа, шагнул к краю пульвинара и поднял руку. Рев пятидесяти тысяч глоток мгновенно стих, сменившись благоговейной тишиной. Оставшиеся в живых «легионеры», с ног до головы покрытые чужой кровью и грязью, подняли свои окровавленные гладиусы в традиционном салюте.

— Вы сражались, как истинные сыны Рима! — голос Альбина, усиленный акустикой амфитеатра, разнесся над ареной. — Сегодня боги сыты, а тени наших врагов вновь низвергнуты в Тартар! Я дарую победителям жизнь и свободу, а вам, добрые римляне, я приказываю отдыхать и праздновать! На сегодня игры закрыты. Возвращайтесь завтра. Завтра… песок снова станет красным!

Толпа взорвалась новым, оглушительным ревом, а император, не оглядываясь на арену, повернулся и скрылся в прохладном полумраке своей ложи.

Глава 2. Богиня смерти.

Второй день Игр обрушился на Рим удушливым маревом. Великий Амфитеатр, казалось, еще не остыл от вчерашней бойни; желтый песок, хоть его и щедро присыпали свежим слоем, источал тяжелый, густой дух пролитой крови, мускуса и смерти. Утренние «разогревочные» поединки — травля ливийских пантер и вялые схватки осужденных преступников, вооруженных лишь тупыми мечами, — лишь раздразнили аппетит толпы. Пятьдесят тысяч зрителей изнывали от жажды зрелищ, требуя чего-то, что могло бы перебить вчерашний триумф над карфагенскими слонами.

В императорской ложе Клодий Альбин скучающе подпирал щеку кулаком, украшенным перстнями. Сегодня он был облачен в легкую шелковую тунику; жара стояла такая, что даже рабы с огромными опахалами из павлиньих перьев не могли разогнать спертый воздух.

— Твои игры начинают утомлять меня, эдитор, — бросил император, не глядя на распорядителя. — Кровь ради крови — удел варваров. Римлянам нужно искусство.

— Божественный, — эдитор низко поклонился, и на его бледном лице заиграла нервная, предвкушающая улыбка. — Искусство уже ждет у Северных врат.

Запели трубы, их чистый, высокий звук разрезал гул амфитеатра. Тяжелая решетка со скрежетом поползла вверх. На залитый беспощадным солнцем песок вышел одинокий боец, с ног до головы закутанный в широкий, грубой шерсти плащ цвета ночного моря. Фигура неспешно, с пугающей грацией хищника, дошла до центра арены и остановилась, повернувшись к императорской ложе.

Пальцы незнакомца легли на бронзовую фибулу у ключицы. Щелчок — и тяжелая ткань скользнула на песок.

Амфитеатр ахнул. Единый, слитный вздох пятидесяти тысяч глоток пронесся над трибунами, сменяясь гробовой, звенящей тишиной.

Это была женщина. И она была абсолютно, первозданно обнажена.

Альбин невольно подался вперед, его пальцы впились в резные подлокотники кресла. Ему доводилось видеть на арене гладиатрикс — мужеподобных девок из Британии или Фракии, сражавшихся в набедренных повязках и тяжелых доспехах, с грудями, перетянутыми кожаными ремнями. Но то, что стояло сейчас перед ним, было насмешкой над самой сутью гладиаторских боев и одновременно их высшим, самым порочным воплощением.

Ее тело было безупречным шедевром анатомии: длинные, мускулистые ноги, крутые бедра, плоский живот с едва заметным рельефом мышц, высокая, упругая грудь. Ее кожа, натертая благовонным маслом, отливала темной, полированной бронзой, словно она была дочерью самого солнца и пустыни. Густые, иссиня-черные волосы тяжелой волной рассыпались по плечам и спине, контрастируя с хищным блеском золота на ее лице. Вместо шлема на ней была глухая золотая маска, повторяющая черты невозмутимой богини; лишь в узких прорезях для глаз мерцала непроницаемая тьма. В правой руке она сжимала короткий, зазубренный трезубец, а в левой — тонкую сеть с вплетенными свинцовыми грузилами. Ретиарий. Самый уязвимый класс бойцов на арене. А она не имела даже