Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

Заскрежетали решетки Южных врат. На арену с гиканьем и грубым смехом вывалились шестеро гладиаторов. Это были матерые убийцы, ветераны лудусов: закованный в броню мурмиллон с огромным щитом-скутумом; верткий фракиец с кривым мечом-сикой; гигантский, покрытый синей татуировкой кельт с тяжелым рубящим клинком; чернокожий эфиоп-секутор в глухом шлеме и еще двое бойцов с легкими копьями. Увидев свою противницу, они остановились. По арене разнесся их издевательский гогот, кто-то отпустил сальную шутку, которую радостно подхватили нижние ряды трибун.

Они думали, что это подарок. Жертва для их забавы.

Кельт с ревом бросился вперед, занося свой длинный меч, намереваясь, видимо, оглушить женщину плашмя и утащить в пыль. Это была его последняя мысль.

Воительница в маске не стала отступать. Она скользнула ему навстречу, низко припав к песку, как змея. Меч кельта рассек пустой воздух. Ее рука с сетью взметнулась вверх, свинцовые грузила хлестнули варвара по глазам, ослепляя его на долю секунды, а трезубец в правой руке коротким, безжалостным тычком вошел ему под челюсть, пробив нёбо и достав до мозга.

Кельт рухнул, как подрубленный дуб. Толпа взвыла от потрясения.

Остальные пятеро бросились на нее разом, уже не смеясь. Начался танец, от которого у Альбина пересохло в горле. Это не было похоже на обычный гладиаторский бой; это была смертоносная, эротическая хореография. Женщина двигалась с невероятной скоростью, ее обнаженное тело изгибалось под немыслимыми углами, уходя от лезвий на волосок. Пот и чужая кровь брызгали на ее бронзовую кожу.

Фракиец ударил сикой, метя в живот. Она сделала сальто назад, опираясь левой рукой о песок, и, находясь в воздухе, выбросила сеть. Снасть опутала ноги фракийца, он повалился навзничь, и женщина, приземлившись, босой ногой наступила ему на горло с такой силой, что раздался влажный хруст ломающихся хрящей.

Мурмиллон и эфиоп зажали ее с двух сторон. Отразить удар тяжелого меча мурмиллона трезубцем было невозможно. Воительница отбросила свое оружие. Нырнув под щит римлянина, она оказалась с ним вплотную, ее голая грудь скользнула по холодному металлу его панциря. Из-за пояса убитого фракийца она выхватила его кривую сику и вонзила мурмиллону точно в подмышку — туда, где броня не защищала плоть. Мурмиллон взревел, выронив свой скутум. Женщина подхватила тяжелый щит левой рукой, использовав его как трамплин: она оттолкнулась босой ногой от умбона, взмыла в воздух и обрушилась на огромного эфиопа. Ее колени сжали шею гиганта в стальных тисках, а рука с зажатой сикой трижды ударила его в щели шлема. Они рухнули вместе, но поднялась только она.

Двое копейщиков попытались бежать, осознав, что перед ними не человек, а суккуб, демон смерти. Она нагнала их у самых трибун. Одного она убила, метнув подобранное копье ему в спину, второму снесла полчерепа тяжелым шлемом, который сорвала с мертвого мурмиллона.

Рим ревел. Этот рев был первобытным, срывающимся на визг экстазом, смесью кровавой похоти и восхищения. Женщина в золотой маске стояла среди расчлененных тел, ее идеальное тело было залито багровыми потоками, грудь тяжело вздымалась.

Но ворота открылись снова. На этот раз эдитор выпустил диковинки. Пятеро гладиаторов редчайших классов: два димахера, вооруженных парными клинками; лаквеарий с арканом; скиссор, чья левая рука оканчивалась полукруглым лезвием; и закованный в железо с ног до головы крупелларий, похожий на ожившую печь.

— Она не выстоит, — прошептал Вивий в ложе Альбина. — Они разорвут ее на куски.

Альбин промолчал, не отрывая горящего взгляда от арены.

Женщина не стала дожидаться их атаки. Она подобрала с песка свой трезубец и два фракийских меча. То, что произошло дальше, было демонстрацией чистой, бесчеловечной эффективности. Она использовала мертвые тела как укрытия, заставляя противников спотыкаться. Когда лаквеарий бросил свой аркан, она поймала петлю трезубцем, дернула на себя, сбивая его с ног, и проткнула насквозь. Обоих димахеров она изрубила их же оружием, вступив с ними в бешеный обмен ударами, где ее скорость превзошла их мастерство. Скиссору она отрубила ногу подобранным мечом кельта.

Остался лишь тяжеловооруженный крупелларий. Непробиваемый железный голем. Он медленно наступал, размахивая тяжелым мечом. Оружие женщины просто отскакивало от его брони, высекая искры. Но она и не пыталась его пробить. Разогнавшись, она бросила под его окованные железом сапоги скользкий от крови щит. Железный человек наступил на него, потерял равновесие и с грохотом рухнул на спину, став беспомощным, как перевернутая черепаха. Воительница запрыгнула на него, усевшись прямо на его стальную грудь. Ее бедра влажно блестели от пота и крови. Найдя узкую смотровую щель в его глухом шлеме, она с садистской неторопливостью вогнала туда узкое лезвие сики.

Дважды.

Когда она поднялась, на арене не было никого, кроме нее и одиннадцати трупов.

Толпа билась в истерике, люди срывали с себя тоги, кидали на арену золотые цепи и венки. Женщина медленно подошла к императорской ложе. Она не стала кланяться. Лишь подняла окровавленный трезубец в салюте, глядя на Альбина сквозь прорези золотой маски. Затем, так же плавно и неспешно, она отвернулась и зашагала к темному зеву Северных ворот, оставляя на желтом песке красные следы босых ног.

Альбин перевел дыхание. Его сердце билось тяжело и гулко.

— Куда она так торопится? — хрипло спросил император, поворачиваясь к эдитору. — Она перебила лучших бойцов Кампании. Неужели она не хочет получить деревянный меч? Неужели не просит свободы? Или она… ауктората? Свободная гражданка, продавшая себя смерти ради острых ощущений?

Эдитор склонился в глубоком поклоне, пряча лукавую улыбку.

— Вся эта таинственность, Божественный, — это часть представления. Никто не знает ее имени, кроме меня. Но если вы настаиваете… От Императора не может быть секретов. Если вы прикажете, я прямо сейчас назову ее имя и сниму с нее маску.

Альбин снова посмотрел на пустую арену, где рабы с крюками уже начали растаскивать растерзанные тела. В его груди заворочалось темное, давно забытое чувство предвкушения.

— Нет, — медленно произнес Альбин, и его губы растянулись в жестокой, сладострастной улыбке. — Оставь маску на ее лице, эдитор. Я люблю тайны. Я люблю загадки. И я предпочитаю разгадывать их сам, когда придет время.

Глава 3. Ястребы Палатина | Откуда исходит угроза миру.

Ночь опустилась на Палатинский холм, укрыв Вечный Город душным бархатным покровом, сквозь который едва пробивался свет звезд. Пока на улицах Рима чернь продолжала праздновать, упиваясь дешевым вином и пересказывая друг другу кровавые подробности дневных боев, в глубоких, скрытых от посторонних глаз покоях императорского дворца