Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

Зал, вырубленный в самом сердце скалы, освещался лишь десятком высоких бронзовых треножников, в которых курилась смола с добавлением мирры. Стены здесь не украшали легкомысленные фрески с нимфами; они были облицованы черным нумидийским мрамором, поглощавшим свет. В этом мрачном святилище власти собрались те, чьими руками Альбин держал мир за горло. Элита Империи. Железный кулак Запада и Востока.

Здесь присутствовали суровые легаты сирийских, дунайских и германских легионов, чьи лица были изрублены шрамами; префекты претория, привыкшие повелевать тысячами. Рядом с ними, в шелках и тяжелых золотых гривнах, сидели вассальные владыки, чья верность Риму была куплена кровью и золотом. Тиридат, царь Великой Армении, чьи глаза напоминали две черные маслины; Рескупорид, владыка Боспора Киммерийского, с руками, волосатыми, как у медведя; Абгар, хитроумный правитель Осроены, чьи земли служили буфером на краю пустыни. Все они прибыли в Рим под благовидным предлогом — засвидетельствовать свое почтение Императору на юбилейных Играх. Но роскошные тоги и расшитые туники не могли скрыть их истинной сути. Это были волки, собравшиеся на зов вожака.

Альбин мерил шагами центр зала. Он двигался стремительно, хищно, его тяжелый плащ взметал застоявшийся воздух. От дневной лености и пресыщенности, которые он демонстрировал в амфитеатре, не осталось и следа. Глаза Императора горели лихорадочным, фанатичным огнем. Казалось, он сбросил с плеч те десять лет, что минули со дня битвы при Лугдуне. Он снова был тем полководцем, что стоял по колено в галльской грязи и вырывал победу из глотки Карфагена. Кровь, пролитая сегодня на песке арены женщиной в золотой маске, словно напоила его древней, темной магией, пробудив аппетит к гораздо большей жатве.

— Час пробил, друзья мои, — голос Альбина отразился от черного мрамора стен, низкий и вибрирующий от сдерживаемой страсти. — Мы ждали долго. Мы готовились в тени, мы копили золото, мы ковали сталь в таких количествах, что могли бы вымостить ею Аппиеву дорогу. Мы трудились так тяжело, что даже самые пристрастные боги Тартара не посмеют отказать нам в награде. У них просто нет выбора, кроме как даровать нам триумф!

Император резко остановился и обвел собрание горящим взглядом.

— Вы знаете, зачем я собрал вас. Завтра Игры продолжатся, и плебс будет реветь, требуя новых смертей. Но настоящая игра начинается сегодня, здесь. Мы отправляемся на войну, соратники. На войну против Парфянского царства.

По залу пронесся тихий, возбужденный гул. Альбин поднял руку, призывая к тишине.

— Но пусть никто из вас не обманывается, — процедил он, и в его голосе зазвучал металл. — Это не будет очередная пограничная стычка за обладание Нисибисом или Эдессой. Это не будет карательный набег Траяна или Луция Вера, чтобы сжечь Ктесифон, разграбить сокровищницы и уйти обратно за Евфрат, поджав хвост. Нет. Хватит полумер. Хватит терпеть на наших границах это логово змей в шелковых халатах. Это будет война на уничтожение!

Он сжал кулак так, что костяшки побелели.

— Мы пройдем всю Парфию насквозь. Мы выжжем их города, мы разрушим их храмы огнепоклонников, мы перебьем их знать и обратим их народ в рабов. Мы сотрем их империю с лица земли так же безжалостно, как Александр Великий стер древнюю Персию! Их жалкие сатрапии станут новыми провинциями Рима, а наши границы отодвинутся до самого Инда. Там, где Александр остановился, мы воздвигнем легионные лагеря!

— Тридцать легионов готовы, Божественный, — поднялся Луций Вивий, чье лицо в неверном свете масляных ламп казалось вырубленным из гранита. — Осадные машины собраны в Сирии. Склады в Антиохии ломятся от зерна и соленого мяса. Мои центурионы только и ждут приказа, чтобы вцепиться парфянам в глотку.

— Моя тяжелая кавалерия, десять тысяч закованных в сталь катафрактов, ждет в горных долинах, — мягким, вкрадчивым голосом произнес Тиридат Армянский, поглаживая эфес своего богато украшенного кинжала. — Как только римские орлы пересекут Евфрат, мы ударим им во фланг через горы Загроса. Царь царей захлебнется собственной кровью раньше, чем успеет собрать свои армии.

— Пустыня на нашей стороне, государь, — добавил Абгар, почтительно склонив голову в тюрбане. — Мои проводники знают каждый колодец. Мы проведем ваши легионы там, где парфяне ждут лишь смерти от жажды.

Альбин удовлетворенно кивнул. Энергия, исходившая от него, казалась осязаемой, она электризовала воздух в зале.

— Прекрасно. Вот мой приказ. Как только Игры завершатся, вы все покинете Рим. Вы вернетесь в свои провинции открыто, с помпой, как ни в чем не бывало. Вы будете устраивать пиры и раздавать хлеб. А на следующую ночь после вашего прибытия… вы вскроете пакеты с печатями, которые получите сегодня. И отдадите приказ о выступлении. Точки сбора уже назначены. Зевгма. Самосата. Дура-Европос. Мы обрушимся на них одновременно, как гнев Юпитера. Эта Империя не терпит равных. В мире есть место лишь для одного солнца, и это солнце — Рим. Мы не можем потерпеть поражение, ибо наша воля — это закон для самой судьбы. Ступайте. Готовьтесь к крови.

Военный совет закончился коротким, слаженным салютом. Один за другим военачальники и цари покидали черный зал, их тени скользили по мрамору, как призраки грядущей бойни.

Вскоре Альбин остался один.

Тишина обступила его, но в ушах императора все еще звучал лязг оружия и поступь марширующих легионов. Он медленно подошел к центру зала.

Весь пол здесь представлял собой колоссальную, невероятной работы мозаику, изображающую карту известного мира. Океаны были выложены из переливающегося перламутра и темно-синего лазурита. Территория Римской Империи, от туманной Британии до горячих песков Египта, сияла глубоким, насыщенным цветом тирского пурпура — кубиками из драгоценного порфира, отполированного до зеркального блеска.

А восточнее, за извилистой нитью Евфрата, раскинулась Парфия. Земля древнего врага была выложена из осколков зеленого малахита и желтого золота — цвет роскоши, богатства и чуждой, варварской гордыни.

Альбин долго смотрел на это золотисто-зеленое пятно. Дыхание его стало тяжелым, в груди колотилось темное предвкушение. Он медленно поднял правую ногу. На императоре были не легкие сандалии патриция, а тяжелая военная калига, подбитая толстыми железными гвоздями.

С резким, яростным выдохом Альбин обрушил подкованный каблук в самый центр Парфянского царства.

Раздался сухой, трескучий звук. Драгоценный малахит не выдержал. Тонкие, как паутина, трещины брызнули во все стороны от железного шипа, раскалывая надвое золотой Ктесифон, уродуя земли Востока и навсегда разрушая гладкую поверхность чужого мира. Император стоял на изувеченной мозаике, и в тишине зала было слышно лишь его хриплое, хищное дыхание.

Глава 4. Полночный жар.

Тяжелые бронзовые