Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

двери императорского дворца бесшумно закрылись, отсекая гулкое эхо шагов. Квинт Арторий, легат Двадцатого Валериева Победоносного легиона, вдохнул ночной воздух Рима. Ему было тридцать два года, но седина уже тронула его коротко стриженные виски, а шрамы на лице выдавали человека, чья молодость прошла не в философских садах, а в грязи и крови варварских рубежей. В его жилах текла кровь романизированной британской знати, суровая и холодная, как туманы Эборакума.

Спустившись с Палатина, Арторий твердым, размеренным шагом легионера направился к Каринам — респектабельному кварталу утопающих в зелени вилл, где традиционно останавливалась высшая военная знать. Но, миновав Священную дорогу и углубившись в лабиринт переулков, легат внезапно изменил маршрут. Он накинул на голову край своего темного походного плаща, дважды свернул в глухие, не освещенные факелами тупики, профессионально проверяя, нет ли за ним слежки, и быстрым шагом направился на север. Его путь лежал в Субуру — шумный, многоликий и вечно не спящий район, где селился римский средний класс: ремесленники, торговцы, вольноотпущенники и те, кто предпочитал не привлекать к себе лишнего внимания.

Вскоре Арторий нырнул в узкую, провонявшую мочой и гнилой капустой подворотню. Это был черный ход таверны «Сломанный Пилум». Сквозь толстые стены первого этажа глухо доносился рев толпы — завсегдатаи неистово пропивали сестерции, выигранные сегодня на невероятных гладиаторских боях. Звон кубков, ругань и пьяный хохот сливались в единый звериный гул. Игнорируя этот хаос, легат бесшумно скользнул по старой деревянной лестнице на второй этаж.

Он толкнул неприметную дверь в самом конце коридора, вошел в темную комнату и тут же задвинул за собой тяжелый железный засов.

У единственного окна, сквозь которое в комнату сочился тусклый лунный свет, стояла фигура в темном плаще. Услышав звук засова, она стремительно обернулась. Тяжелая ткань соскользнула с ее плеч, и густые, иссиня-черные волосы рассыпались по спине. Это была молодая женщина. Вблизи, без золотой маски и театрального освещения арены, ее лицо казалось просто миловидным, без той пугающей божественной безупречности, которую она излучала днем. У нее была смуглая, бронзовая кожа уроженки южных провинций — возможно, Сирии или Египта. Если присмотреться, можно было заметить, что переносица ее когда-то была сломана и срослась не совсем ровно. Этот едва заметный изъян придавал ее лицу хищное, дерзкое выражение и делал ее голос чуть более низким и хрипловатым, чем обычно бывает у женщин.

Они бросились друг к другу, словно два изголодавшихся зверя. Их тела столкнулись в темноте, руки жадно обхватили спины, губы слились в грубом, отчаянном поцелуе, в котором было больше первобытного голода, чем нежности. Арторий впился пальцами в ее волосы, она с силой прижалась к его груди, покрытой жесткой кожей доспеха.

— Мурена… — хрипло выдохнул он, отрываясь от ее губ и называя ее тем простым, грубым прозвищем рабыни, которое она носила с самого детства, задолго до того, как стала легендой.

— Квинт, — она улыбнулась, блеснув белыми зубами в полумраке, и провела ладонью по его небритой щеке.

— Я видел тебя сегодня на арене, — сказал он, тяжело дыша, его руки все еще нервно блуждали по ее спине, словно проверяя, действительно ли она цела. — У меня сердце пару раз чуть не остановилось. Клянусь богами, когда этот кельт замахнулся на тебя мечом…

Мурена тихо рассмеялась. Из-за сломанного носа ее смех прозвучал с легким, бархатистым присвистом.

— Неужели ты думал, что мне что-то угрожало?

— Я не знал, что и думать! — Арторий отстранился, глядя ей в глаза. — Неужели представление было подстроено? Эдитор заранее притупил им мечи? Я отказываюсь в это верить. Я слишком внимательно следил за боем, Мурена. Ни капли фальши. Они пытались убить тебя по-настоящему. Это была честная битва, уж поверь мне, я кое-что понимаю в рубке.

— Ну, скажем так, бой не был прямо подстроен, — она лукаво прищурилась, прислоняясь бедром к деревянному столу. — Просто эти парни не знали, кто я такая. Они видели перед собой голую девку и думали, что это легкая добыча для разогрева. Они не знали, на что я способна, и недооценили меня. Это их и погубило. Тщеславие убивает быстрее, чем яд, Квинт.

— И все равно, — упрямо мотнул головой легат, сбрасывая плащ на сундук. — Мне было тяжело на это смотреть. Сидеть в ложе, пить вино и смотреть, как вокруг тебя кружит смерть. Я правда очень боялся тебя потерять.

Улыбка сошла с лица Мурены. Ее глаза блеснули в темноте холодным, злым светом.

— А теперь подумай, что чувствую я, — резко бросила она, и ее хрипловатый голос хлестнул его, как удар бича. — Что чувствую я, когда ты уходишь на свои бесконечные войны на краю света? Я остаюсь здесь и жду месяцами. Я даже не могу видеть, как ты сражаешься. Я не знаю, жив ты или твое тело уже гниет в каком-нибудь варварском лесу!

— Это другое, Мурена, — мягко сказал Арторий, делая шаг к ней.

— Другое? — она вскинула подбородок. — Почему? Потому что ты мужчина? А я всего лишь девка с арены?

— Нет. Потому что я выезжаю на поле боя верхом на могучем коне, закованный в железо с головы до ног, — серьезно ответил он. — Потому что меня прикрывают несколько десятков отборных телохранителей, готовых умереть за меня. А иногда я и вовсе не сражаюсь. Я стою позади своего легиона, на вершине безопасного холма, и просто указываю мечом: первая когорта — туда, третья когорта — сюда. Я управляю битвой, а не выживаю в ней, танцуя голышом на песке.

Мурена смягчилась, ее плечи опустились. Она шагнула к нему и положила ладони на его широкую грудь.

— Но так ведь было не всегда, верно?

Арторий согласно кивнул, и тень старых воспоминаний легла на его лицо.

— Да. Всего десять лет назад я был таким же солдатским мясом. Простым легионером, месившим кровавую грязь в первом ряду при Лугдуне. Я помню вкус этой грязи. Но император Альбин заметил меня в той резне. Он вытащил меня из строя, приблизил к себе и возвысил. И после этой войны, Мурена… после Парфии, он возвысит меня еще больше. И тогда тебе больше не придется сражаться. Я выкуплю тебя. Я заберу тебя на Восток, далеко от Рима, туда, где никто не знает, что ты танцевала с трезубцем на потеху черни. Альбин обещал мне щедрую награду. У меня будет собственная сатрапия…

— Парфия… — задумчиво