Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

— Я была родственницей императора.

В углу раздался тихий смешок, полный искреннего удивления.

— Вот как? В самом деле? Родственница Божественного Альбина? И он знает, что его кровь развлекает чернь с трезубцем в руках?

— Я не родственница Альбина, — процедила Мурена, и ее голос стал похож на шипение рассерженной змеи. — Я кровь покойника. Септимия Севера.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

— Очень дальняя родня. Боковая ветвь. Честно говоря, настолько дальняя, что мы сами почти забыли об этом родстве. Мой отец владел небольшим поместьем, мы жили тихо. Я даже не подозревала о том, что во мне течет кровь пунийских царей, пока в наши двери не вломились легионеры Альбина. Это было сразу после битвы при Лугдуне. Они вычищали всех, в ком была хоть капля крови Севера.

Мурена говорила отстраненно, словно читала отчет о поставках зерна, но в этой монотонности скрывалась бездна ледяной ненависти.

— Они убили отца прямо в атриуме. Старшему брату перерезали горло. Мою мать и старшую сестру они по очереди насиловали на обеденном столе, пока те не перестали дышать.

— А тебя? — тихо спросил незнакомец.

— Меня поначалу не тронули. Я была младшей. Они рассчитывали продать девственницу подороже в какой-нибудь восточный гарем или богатый лупанарий в Кампании. Но я… я оказалась слишком дикой. Я дралась, как сорвавшаяся с цепи сука. Одному центуриону я выбила зуб кувшином, другому расцарапала лицо так, что он чуть не лишился глаза.

Она криво усмехнулась в темноте, инстинктивно коснувшись переносицы.

— В итоге командир отряда потерял терпение. Он сломал мне нос рукоятью меча. Потом меня всё-таки изнасиловали. Все по очереди. А когда закончили, швырнули в повозку к рабам и продали не в лупанарий, а в лудус. В гладиаторскую школу для смертников, где таким, как я, место. И вот я здесь.

Незнакомец в углу молчал довольно долго. Затем раздался его тихий, сухой смех.

— Отличная история. Просто античная трагедия. Клянусь Митрой, я мог бы рассказать про свою жизнь примерно такую же, только с другими декорациями. Интересно только, сколько в ней правды?

Мурена равнодушно пожала плечами, хотя он и не мог этого видеть.

— Хочешь верь, хочешь нет. Мне как-то всё равно. Моя задача — поставлять тебе сведения из постелей римских командиров, а твоя — платить мне золотом Парфии. Остальное не имеет значения.

— И всё же, — голос незнакомца стал вкрадчивым, почти интимным. — А тебе не жалко будет потерять своего красавчика-легата? Если наша армия… если армия Парфии разобьет легионы Альбина в песках Месопотамии, римская кровь потечет рекой. Твой любовник может не вернуться.

Ответила она не сразу. Перед глазами на миг возникло изрезанное шрамами лицо Квинта.

— Всех вы всё равно не убьете, — наконец произнесла она твердо. — Римлян слишком много. Возможно, Арторий будет среди тех, кто выживет. Он хитер и умеет беречь свою шкуру. Если Альбин сломает зубы на Востоке и потеряет армию, в Риме начнется хаос. Арторий может вернуться и возглавить тех, кто захочет свергнуть ослабевшего тирана. Он будет править послевоенным Римом, освобожденным от династии Альбинов.

— Вот как, — в голосе шпиона послышалась откровенная насмешка. — Значит, ты надеешься стать при нем императрицей? Взойти на Палатин?

— Всё может быть, — невозмутимо ответила Мурена. — Я же сказала. Нити Судеб сплетаются причудливо.

В темноте раздался звонкий металлический стук. Что-то тяжелое упало на деревянный стол.

— Что ж, — сказал незнакомец, поднимаясь со скрипучего стула. Его силуэт на мгновение заслонил едва пробивающийся сквозь щели ставней свет. — Ты была верна мне и говорила только правду. Оставим в стороне твой рассказ про родство с Севером, о котором я не знаю, что и подумать… В любом случае, это не имеет значения. Здесь золото. Тебе хватит, чтобы купить себе свободу десяток раз. Если всё пойдет по плану, мы никогда больше не встретимся. Прощай, гладиатор.

Он шагнул к двери, но голос Мурены остановил его.

— А если всё пойдет не по плану, — произнесла она с холодной улыбкой, забирая со стола увесистый кожаный мешочек, — то я стану королевой на Востоке. Арторий обещал мне собственную сатрапию после победы над вашим Царем Царей. Я получу свой трон, так или иначе. Не в Риме, так в Персеполисе или Ктесифоне. И тогда мы встретимся снова.

Незнакомец коротко, искренне рассмеялся, стоя у двери.

— Да пребудет с тобой удача, дева меча! Обещаю навестить тебя в твоем восточном дворце, когда ты его построишь!

Скрипнул засов, дверь приоткрылась, впустив в комнату полосу тусклого коридорного света, и тут же закрылась снова. Шпион растворился в ночи.

Мурена осталась одна в темноте. Она прислонилась к холодной стене, задумчиво подбрасывая на ладони тяжелый мешочек с парфянскими монетами. Золото приятно холодило кожу, но мысли ее были далеко — там, где по желтым пескам арены текли реки крови, прокладывая путь к абсолютной власти.

Глава 6. Все остается в семье.

Несколько дней спустя Император Цезарь Децим Клодий Альбин, Благочестивый, Счастливый, Непобедимый Август, Отец Отечества, сидел в своем малом кабинете, опершись тяжелыми кулаками о резной стол цитрусового дерева. Тусклый свет масляных ламп, заправленных лучшим сирийским маслом, выхватывал из полумрака разложенные перед ним пергаменты, списки легионов и подробные карты восточных сатрапий. За десять лет он научился не доверять слепой удаче. Каждая повозка с зерном, каждая манипула, каждый колодец на пути от Евфрата до Ктесифона — всё должно быть учтено. Боги любят тех, кто приходит на их суд во всеоружии.

Он потер уставшие, воспаленные глаза, когда тяжелая портьера бесшумно отодвинулась.

На пороге стояла Октавия. В свои двадцать пять лет дочь императора была живым воплощением той хищной, породистой красоты, которая заставляла сенаторов опускать глаза, а легионеров — сглатывать сухую слюну. Густые каштановые волосы, уложенные в сложную прическу, мерцали в неверном свете; тонкая шелковая стола цвета морской волны струилась по ее высокому, статному телу, не скрывая, а лишь подчеркивая безупречные изгибы.

— Отец, — ее голос прозвучал мягко, но с той едва уловимой властностью, которую она унаследовала от него. — Все собрались. Ждут только тебя. Жаркое уже остывает.

Альбин устало вздохнул, соглашаясь. Он бросил последний взгляд на карту Парфии, свернул пергамент и, тяжело опираясь на край стола, поднялся.

В малом триклинии, где стены были украшены фресками с