Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

лохмотья, некоторые стояли почти голыми, прикрываясь руками. Истощенные, испуганные, покрытые синяками и дорожной пылью. Здесь были собраны осколки всего мира: светловолосые, долговязые галлки; смуглые сирийки с огромными, полными ужаса глазами; нумидийки с кожей цвета эбенового дерева; крепкие фракиянки.

Мурена остановилась перед ними, заложив руки за спину. Ее взгляд был холодным и оценивающим, как у скупщика лошадей.

— Здесь все понимают язык римлян? — громко, с резкой, лающей интонацией центуриона спросила она. — Поднимите руки.

Неуверенно, дрожа, руки подняли почти все. Империя насаждала латынь вместе с кровью.

— Ладно, — кивнула Мурена. — Остальным переведут позже. Я всё равно не собираюсь произносить перед вами длинные речи. Полагаю, вы все знаете, зачем вы здесь. Мы сделаем из вас отборных убийц. Мы вложим в ваши руки сталь и выпустим на песок цирка. Забудьте о том, кем вы были: матерями, дочерьми, жрицами или воровками. Это всё сгорело. Вы — мясо, пока не докажете обратное.

Она медленно прошлась вдоль строя, глядя им в глаза. Кто-то отводил взгляд, кто-то смотрел со слепой ненавистью.

— Некоторые из вас умрут. На самом деле, умрут многие. Но будут и такие, кто сумеет выжить. Те, кто заслужит рев толпы, славу, деньги и свободу. Поверьте мне, всё это гораздо лучше, чем сдохнуть от чахотки в каменоломне или пропускать через себя по двадцать вонючих мужиков в день в каком-нибудь портовом лупанарии, без единой надежды на просвет. Здесь ваша жизнь и смерть будут принадлежать только вам и вашему клинку. На сегодня всё. Вас вымоют, накормят кашей и разведут по казармам. Завтра на рассвете мы начинаем.

Мурена подала знак надсмотрщикам, и те с криками погнали рабынь в сторону бань.

Воительница повернулась, собираясь вернуться в тень портиков, как вдруг заметила еще одну фигуру, стоявшую чуть поодаль, в тени старого платана.

Мурена замерла. Это была девушка лет двадцати с небольшим, и она совершенно не вписывалась в пейзаж лудуса. На ней была дорогая стола из тончайшего египетского льна, поверх которой был наброшен легкий шелковый плащ. Волосы были уложены в замысловатую, модную прическу, а на тонких запястьях тускло поблескивали золотые браслеты в виде змей. У нее было холеное, высокомерное лицо истинной римской патрицианки — кожа, не знавшая ни солнца, ни тяжелой работы.

Девушка сделала шаг навстречу Мурене.

— Меня зовут Валерия Руфина, — произнесла она спокойно, без тени страха. Ее выговор был безупречно столичным. — И я тоже собираюсь здесь обучаться. В котором часу я должна завтра вернуться?

Мурена уставилась на нее, а затем издала короткий, презрительный смешок.

— Должно быть, у тебя слишком скучная жизнь, птичка, если ты решила податься в гладиаторы, — Мурена скрестила руки на груди, с издевкой разглядывая богатые одежды. — Нет, я, конечно, слышала про таких… Скучающие сенаторские дочки, ищущие острых ощущений, ауктораты, продающие себя арене от пресыщенности. Но вживую вижу впервые. Ты хоть понимаешь, куда пришла? Зачем тебе это нужно?

— Это не твое дело, — ровным, ледяным тоном ответила Валерия. — Я щедро плачу твоему хозяину Макрину. И я готова платить лично тебе, сверх того. Твое дело — обучать меня. И не задавать лишних вопросов.

— Вот как? — Мурена склонила голову набок. — И почему я? Судя по твоей золотой чешуе, ты могла бы нанять себе лучшего частного учителя в Риме. Какого-нибудь отставного преторианца, который учил бы тебя махать палкой в тени твоего собственного сада.

— Ты продолжаешь задавать дурацкие вопросы, — Валерия вздернула изящный подбородок. — Я видела тебя вчера на арене. Ты лучшая из всех, кого я видела. Поэтому я хочу учиться у тебя.

Без малейшего предупреждения, без единого изменения в выражении лица, Мурена выбросила вперед правый кулак.

Удар был направлен точно в идеальный римский нос. Это был не тренировочный тычок, а жестокий, вколачивающий удар, способный сломать кость.

В самую последнюю долю секунды Валерия инстинктивно дернула головой в сторону. Полностью уйти от удара она не успела — жесткие костяшки Мурены вскользь чиркнули ее по скуле, содрав кожу и оставив мгновенно наливающийся кровью кровоподтек. Девушка пошатнулась, но устояла на ногах, ее глаза расширились от шока, а рука метнулась к ушибленному лицу.

Мурена медленно опустила кулак и удовлетворенно кивнула.

— Для начала неплохо. Рефлексы есть. Большинство столичных дур даже не успели бы моргнуть.

— Я росла в доме с тремя старшими братьями, — сквозь зубы процедила Валерия, вытирая пальцем выступившую на скуле каплю крови. В ее глазах не было слез, только злая искра.

— Ладно, — бросила Мурена. — Ты принята. Отправляйся в казарму к остальным.

Валерия опешила. Ее высокомерие дало трещину.

— Что?!

— Глухая, что ли? — Мурена шагнула к ней вплотную, нависая над патрицианкой и обдавая ее запахом пота и жесткой кожи. — Если хочешь у меня учиться — будешь жить и ночевать здесь. Вместе со всеми. А ты как думала? Будешь спать дома в Риме, на мягкой постельке из лебяжьего пуха, а в лудус приходить, как в школу поэзии? Фигушки. Те грязные шлюхи и рабыни, которых ты только что видела — это твои будущие соперницы на арене. Или твои напарницы в строю. Ты должна привыкнуть к их запаху, изучить их повадки. Ты будешь жрать ту же ячменную кашу, что и они. Ты будешь спать на соломе. Иногда у нас будут внезапные ночные тренировки… Я, вообще-то, не должна была этого говорить, это сюрприз, но плевать, это всё равно будет для тебя сюрпризом, потому что я могу поднять вас этой ночью, а могу через две. Суть в одном: хочешь учиться у меня — забываешь, что ты Валерия Руфина. Ты живешь в лудусе, дышишь лудусом и испражняешься по расписанию лудуса. Таковы мои правила.

Валерия молчала. Ее грудь тяжело вздымалась. Было видно, как в ней борются патрицианская гордость и какое-то темное, маниакальное упрямство, которое привело ее сюда.

— Ладно, — наконец выдохнула она. — Я согласна.

— И не «ладно, я согласна», — рявкнула Мурена, ее голос хлестнул, как бич. — А «слушаюсь, докторе»! Сегодня я прощаю твою тупость. А завтра за подобную дерзость получишь подзатыльник, а то и плетей. Проваливай в баню, пока там осталась горячая вода.

Валерия стиснула зубы.

— Слушаюсь… докторе, — выдавила она из себя и, круто развернувшись, направилась в сторону рабских бараков, волоча за собой по пыли дорогой шелковый плащ.

Мурена осталась стоять в тени