Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

Ксантос глухо вскрикнул и рухнул на одно колено. Кровь хлынула из раны, окрашивая желтый песок. Македонец тяжело опирался на один из своих мечей, другой безвольно повис в его руке. Он понимал, что это конец. Пробито легкое.

Мурена медленно подошла к нему, занося трезубец для смертельного удара.

Внезапно македонец поднял на нее глаза. Из-под его губ уже пузырилась кровавая пена.

— Сделай одолжение… — прохрипел он на ломаной латыни, едва слышно за гулом ревущих трибун. — Добей меня быстро. Я подставлюсь. Опущу клинок. Не думай, просто бей. Пусть хотя бы один из нас… выживет и отомстит этим римским свиньям…

Мурена замерла. Сквозь прорези золотой маски она смотрела на умирающего гладиатора. Она не верила своим ушам. В этом аду, где каждый был сам за себя, такое предложение звучало безумием. Но она не собиралась от него отказываться.

Ксантос действительно отвел свой оставшийся меч в сторону, открывая грудь. Мурена шагнула вперед и выбросила трезубец.

И в эту долю секунды глаза македонца вспыхнули дикой, хищной радостью.

Это была ловушка. Его «бессильно» висящая левая рука с невероятной скоростью взметнулась вверх. Вторая сика сверкнула в воздухе, метя Мурене прямо в открытое горло под золотой маской.

Если бы Мурена поверила ему до конца, она была бы уже мертва. Но инстинкты, выкованные в лудусе и ненависти, спасли ее. Она не отменила свой выпад, но резко, с хрустом в позвонках, дернула голову в сторону.

Лезвие македонца со скрежетом скользнуло по краю ее золотой маски, сорвав ее крепления и разрезав кожу на щеке. Маска со звоном отлетела в песок.

Одновременно с этим трезубец Мурены с влажным, чавкающим звуком пробил грудную клетку Ксантоса насквозь, пригвоздив его к песку.

Македонец дернулся и затих. Кровь толчками вытекала из его груди. Он смотрел на обнаженное, тяжело дышащее лицо Мурены. Из последних сил его губы изогнулись в кровавой, искренней улыбке.

— Я должен был попытаться… — прошептал он, и его глаза начали стекленеть. — Жаль… жаль, что мы не сражались на одной стороне, дева…

Его голова бессильно упала на грудь. Он был мертв.

Мурена выдернула трезубец из его тела. Она стояла посреди арены, абсолютно обнаженная, без маски. По ее смуглому лицу текла кровь из рассеченной щеки, смешиваясь с потом. Она не стала поднимать свое золотое лицо. Медленно повернувшись к императорской ложе, она подняла окровавленное оружие в салюте.

Трибуны сошли с ума. Это была истерика, экстаз, апофеоз насилия и красоты.

В императорской ложе Альбин медленно опустился в кресло. Его глаза горели лихорадочным блеском. Он видел ее лицо. Лицо хищницы. Лицо женщины, которая только что выжила там, где должен был умереть любой другой.

Император, не отрывая взгляда от тяжело дышащей Мурены, поднял палец, подзывая к себе эдитора, который уже трясся от восторга рядом с ложей.

— Пригласите ее ко мне, — негромко, но так, что его услышала вся свита, произнес Альбин. — Прямо сейчас. Я хочу с ней поговорить.

Глава 9. Перед лицом моих врагов.

Врач арены, сухой и жилистый грек, пропахший уксусом и миррой, действовал быстро и профессионально. Он наскоро осмотрел рану на щеке Мурены, стер кровь губкой, смоченной в вине, и наложил тугую льняную повязку.

— Неглубокая, — констатировал он, затягивая узел. — Края ровные. Тебе крупно повезло, девочка. Македонец метил в сонную артерию. Останется небольшой шрам, но он тебя не обезобразит. Заживет быстро, если не будешь лезть в грязь.

Мурена кивнула, не проронив ни слова. Она отстранила врача, набросила на плечи широкий темный плащ, скрыв обнаженное тело, и, сопровождаемая двумя стражниками, направилась к ступеням, ведущим в пульвинар.

Сердце билось ровно. Страха не было — только холодная, расчетливая концентрация.

* * * * *

Когда она вошла в императорскую ложу, разговоры стихли. Децим Клодий Альбин, его сыновья, дочь, зять и генералы уставились на нее с нескрываемым интересом. Без маски и в простом плаще она казалась меньше, но от нее всё еще исходила аура смертельной угрозы.

Мурена почтительно поклонилась, опустив глаза, а сама лихорадочно оценивала дистанцию.

«Я могла бы успеть», — пронеслась в голове молниеносная мысль. Вот он. На расстоянии прыжка. Децим Клодий Альбин. Убийца моих родителей, брата и сестры. Я могу пробить ему кадык пальцами, вырвать глаза, свернуть шею голыми руками, и никто не успеет меня остановить. И, может быть, даже успею достать одного из его щенков…

Она чуть скосила глаза. За спиной Альбина, подобно бронзовым изваяниям, застыли гвардейцы-преторианцы. Отборные убийцы в тяжелых доспехах, с руками на рукоятях спат.

«Нет», — холодно осадила себя Мурена. Я не успею поразить всех. Они порубят меня на куски прежде, чем я дотянусь до сыновей. И даже если случится чудо и Альбин испустит дух прямо здесь, на этих подушках… Это будет слишком быстро. Слишком просто.

Дом Альбинов не заслуживал такого милосердия. Они должны не просто умереть. Грохот их падения должен разнестись по всем уголкам обитаемой ойкумены, их Империя должна умыться кровью, как умылась кровью ее семья.

Краем глаза она заметила Квинта Артория. Британский легат смотрел на нее, его лицо было непроницаемо, но в глазах читалось невысказанное облегчение. Мурена даже не повернула головы в его сторону. Сейчас они были незнакомцами.

— Как твое имя, гладиатор? — голос Альбина был властным, но в нем слышалось искреннее любопытство.

— Юлия Доната, Божественный, — ответила Мурена. Она давно придумала это имя, как раз для такого случая.

Альбин приподнял седую бровь.

— Юлия Доната? Римская гражданка? Как же ты оказалась на песке арены, среди рабов и осужденных?

Мурена пожала плечами, изображая горькую покорность судьбе.

— Обычная история, государь. Семья разорилась, долги росли. Меня продали, чтобы расплатиться с ростовщиками.

«Простите меня», — мысленно обратилась она к теням своих убитых родных. Простите, что отрекаюсь от нашей крови, но так нужно.

Альбин понимающе кивнул. Да, таких историй в Риме были тысячи.

— И откуда же ты родом, дитя? — спросил император.

— Из Африки, — ответила Мурена и, выдержав паузу, невозмутимо добавила: — Мы с тобой земляки, Божественный Август.

Слова упали в абсолютную тишину. В ложе повисла мертвая, осязаемая пауза. Сыновья Альбина напряглись, преторианцы невольно подались вперед. Напоминать императору о его африканском происхождении — особенно в свете недавних намеков на поверженного Севера — было равносильно игре с огнем.