Имперская слава - Владлен Борисович Багрянцев

Арторий искренне расхохотался, и напряжение, висевшее в комнате, разом спало.

— Неужели? И что же ты будешь делать? Неужели тоже собираешься надеть золотой панцирь, стать генералом и вести в бой мои легионы?

Мурена загадочно улыбнулась. В ее темных глазах плясали странные, нечитаемые искорки.

— Кто знает, мой легат? Кто знает, что приготовили для нас боги? Будущее скрыто в густом тумане, и порой нити Судеб сплетаются самым причудливым образом… — она замолчала, а затем ее пальцы скользнули к пряжкам его доспеха. — Но мы ведь не за этим сюда пришли? Оставим разговоры о войне, о Парфии и о политике.

— Да, — выдохнул Арторий, чувствуя, как кровь тяжелеет и приливает к паху. — Определенно не за этим.

Мурена отступила на шаг. Не сводя с него горящего, потемневшего взгляда, она медленно потянула за шнуровку своей туники. Ткань скользнула по ее плечам, обнажив тугую, высокую грудь, и бесшумно упала на пол. В тусклом лунном свете ее обнаженное тело казалось вылитым из темной бронзы. Арторий восхищенно, с благоговейным трепетом разглядывал ее: крутые, сильные бедра, плоский живот с напряженным рельефом мышц, мелкие шрамы — следы когтей и лезвий, которые лишь подчеркивали ее животную, первобытную красоту. Сегодня пятьдесят тысяч мужчин сходили с ума от вожделения, глядя на нее, но принадлежала она только ему.

Он лихорадочно сорвал с себя тунику, отшвырнул перевязь с мечом и тяжелый кожаный пояс. Мурена бросилась к нему с грацией дикой кошки. Ее горячие, сильные бедра обхватили его торс, и Арторий, подхватив ее на руки, с силой прижал к стене. Она глухо, страстно застонала, запрокидывая голову и впиваясь зубами в его плечо, когда он рывком вошел в нее.

Это не было утонченным искусством римских куртизанок. Это был дикий, неистовый акт обладания двух людей, привыкших ходить по краю бездны. Они занимались любовью так же, как сражались — с исступлением, отдавая себя без остатка, словно этот раз мог стать для них последним. Тяжелое дыхание, влажный стук плоти, стоны, смешивающиеся с запахом пота и мускуса, заполнили тесную комнату. Мурена выгибалась в его руках, ее ногти оставляли глубокие царапины на его спине, а Арторий все глубже и яростнее погружался в ее жаркое, пульсирующее лоно, упиваясь властью над самым смертоносным созданием в Империи. И до самой поздней ночи, пока луна не скрылась за крышами Субуры, в этой маленькой комнате не существовало ни предстоящих войн, ни рушащихся царств — лишь слепая, низменная и всепоглощающая страсть.

Глава 5. Рыцарь печального образа, призраков и теней, плаща и кинжала.

Ночь перевалила за середину, но Рим и не думал спать. Внизу, в главном зале «Сломанного Пилума», всё еще гуляли — звенели кубки, кто-то фальшиво горланил походную песню германских легионов, слышался визг портовых девок и тяжелый стук кулаков по дубовым столам. Плебс пропивал сестерции, щедро разбросанные эдитором на трибунах амфитеатра.

Мурена выскользнула через окно на узкий деревянный балкончик черного хода, бесшумно, как тень, спрыгнула на кучу гниющей соломы в тупике и плотнее закуталась в свой грубый темный плащ. Тело под тканью всё еще хранило жесткое тепло Артория, а мышцы сладко ныли после безумной гонки на арене и не менее яростной схватки в постели легата. Но расслабляться было рано.

Она углубилась в лабиринт кривых, неосвещенных переулков Субуры. Мурена двигалась от тени к тени, профессионально избегая пятен лунного света, шарахаясь от редких патрулей вигилов с их факелами и обходя стороной кучки загулявших пьяниц. Пересекая квартал за кварталом, она спустилась ближе к Тибру, туда, где воздух пах сыростью, речным илом и специями из восточных доков.

Здесь таверны были еще грязнее и мрачнее. Мурена скользнула в открытую дверь заведения, над которым криво висела вывеска с намалеванным якорем, ни на секунду не задерживаясь в пропахшем кислым вином основном зале, юркнула в узкий коридор и безошибочно нашла нужную дверь в самом конце. Войдя, она плотно притворила ее за собой и задвинула деревянный засов.

В комнате было совершенно темно, окна закрывали плотные ставни. Пахло дешевым воском и старой пылью. Мурена не видела собеседника, но чувствовала его присутствие — слабое дыхание в дальнем углу и едва уловимый запах розового масла и сандала, который невозможно было скрыть никакой грязью.

Она потянулась к огниву на столе.

— Оставь свет, — произнес голос из темноты.

Голос был спокойным, властным, но латынь звучала в нем чуждо. Гласные были слишком протяжными, а согласные — гортанными и жесткими. Так говорили люди, для которых родным языком был язык пустынь и высоких восточных плато. Лицо и фигура незнакомца оставались скрытыми во мраке.

— Что ты мне принесла? — спросил он.

Мурена оперлась бедром о стол и скрестила руки на груди.

— Всё подтвердилось, — ровным тоном ответила она. — Твои догадки верны. Легионы Альбина выступают в поход. Сразу после окончания Игр, как только губернаторы и вассальные царьки разъедутся по своим провинциям.

В темноте послышался легкий шорох — возможно, незнакомец поправил складки одежды.

— Это подтверждают и другие мои люди в Городе, — произнес он задумчиво. — Похоже, это правда. Альбин действительно решил бросить кости.

— Конечно, это правда, — хмыкнула Мурена. — Мой источник узнал это из первых уст. Прямо из пасти волка.

Незнакомец помолчал. В тишине комнаты слышался лишь отдаленный плеск речной волны.

— Я всё равно не понимаю, — заговорил он снова, и в его голосе проскользнула холодная подозрительность. — Какой твой интерес в этом деле? Зачем ты рискуешь шеей?

— А что именно тебя смущает? — Мурена повела плечами в темноте. — Эти римские ублюдки сделали меня рабыней. Они заставили меня убивать таких же бедолаг на песке на потеху жирной, потной толпе. Я хочу им отомстить. Я хочу разрушить их планы, пустить им кровь и посмотреть, как горит их Империя. Только и всего. Неужели этого недостаточно?

— Рим обратил в рабство половину мира, — философски отозвался человек из темноты. — Он оскорбил и унизил миллионы. Если бы каждый гладиатор мог планировать падение Империи, от Города давно бы остались одни камни. В тебе есть что-то еще. Должно быть что-то еще. Одной злости мало для того, чтобы плести такие тонкие сети.

Мурена долго молчала. Она слушала свое дыхание, решая,