Совок-17 - Вадим Агарев

попасть по печени. Игумнов, как и договаривались, подхватил его правую руку. Стас Гриненко навалился сзади. Шабашов, даром, что был по своей ублюдочной природе узок туловом, оказался необычайно вёртким. Не обратив, как мне показалось, никакого внимания на мой удар, резко дёрнулся в сторону. Без стона или вскрика. По-рыбьи безмолвно. И, крутясь, как вьюн, попытался выскользнуть из рук, его фиксирующих. Как ни странно, но эта беззвучная борьба озлила меня сильнее любого крика и мата. Если обычный злодей подобного толка при задержании обычно верещит, орёт и матерится, то этот всё делал молча. Он и сейчас сопротивлялся так, будто оставался пустым, скользким, как сопливый ёрш и прозрачным, как дым.

– Стоять! – рыкнул Тютюнник.

И тут я почувствовал, что Шабашов оживился еще сильнее и уже не просто вырывается. Правая рука, которую ему всё-таки удалось вырвать у Антона, пошла вниз слишком целенаправленно. Не в пустоту и не для того, чтобы кого-то из нас оттолкнуть, а прямиком в карман. Так как в таких случаях и с такой устремлённостью фасуемый контингент обычно тянется за колюще-режущими или стреляющими предметами, далее церемониться я не стал. И не колеблясь, применил универсальный аргумент активной самообороны советских колхозников. Посредством безжалостного соприкосновения своего правого колена с тестикулами лесного нетопыря. И одновременно с этим перехватив его кисть, крепко вжал её ему же в бок. А уже тогда, не отпуская шоферюгу из тисков, сунул свободную руку в карман его брюк.

– А это у нас что за рабочий инструмент? – сказал я, когда пальцы нащупали холодный металлический стержень.

Из штанов урода я вытащил отвёртку. Но непростую, а превращенную с помощью электронаждака в коварную зэковскую заточку.

– Такая нам в хозяйстве и самим пригодится… – тяжело дыша, буркнул Гусаров, не отпуская пленённого. – Надо будет эту пику под протокол изъять и эксперту направить. Глядишь и холодняком признает!

– В машину! – после тщательного досмотра задержанного скомандовал наш командир.

Нас уже видели. У диспетчерского окна кто-то застыл с бумажкой в руке. Буфетчица по-страусиному вытянула шею, напрочь забыв про свою негоцию. Две тётки на лавке перестали спорить. Но всё это было уже неважно. Всё самое главное уже состоялось. Злодей крепко зафиксирован в крепких оперских руках, а не бежит в толпу, размахивая холодным оружием колющего действия.

– Что случилось? – крикнул кто-то издали в нашу сторону.

– Кино снимаем! – ответил Гусаров любопытствующим, не оборачиваясь. – Про шпионов.

Когда заталкивали Шабашова на заднее сиденье, он тихо сказал:

– Вы ошиблись, товарищи! – без тени возмущения, как это обычно принято у честных бродяг при аресте, неуверенно попытался призвать нас он к милосердию, – Я ни в чем не виноват!

Я наклонился к нему.

– Нет, Витя, это не мы, это природа ошиблась! И ошибка эта случилась не сегодня, а сильно раньше. Когда тебе, сука, на белый свет из мамы вылезти позволила!

До Октябрьского РОВД мы добрались минут за двадцать. Когда всей толпой поднимались на этаж уголовного розыска, Тютюнник прихватив за рукав, меня притормозил на лестничной площадке между следствием и «углом».

– Ты в фарт оперской веришь, Корнеев? – задал он мне вопрос, который я меньше всего ожидал от него услышать. Но, несмотря на это, ответить на него всё же решил честно.

– Верю, товарищ майор! – бесхитростно признался я в идеологически чуждом молодому строителю коммунизма предрассудке.

– Вот и я верю! – непонятно зачем, ответил мне встречной откровенностью Тютюнник. – Поэтому, раз попёрло тебе с этим раскрытием, то и не хер судьбу искушать! Не дай бог, эта сука сейчас упрётся и в отказ пойдёт! Короче так, Корнеев, вдвоём с тобой злодея колоть будем! Без лишних затей и по старой схеме! Я добрый, ты злой! Пошли! – решительно двинулся майор вверх по ступеням.

Когда мы дошли до кабинета начальника розыска, там уже томились все участники сегодняшнего танцевального водевиля. Включая главного действующего лица, лесного упыря Шабашова.

Я придвинул стул почти вплотную к задержанному и сел напротив. Колено к колену. Тютюнник же устроился с другого боку. С видом незлого человека, который при определённых обстоятельствах может и выслушать, и понять, и даже дать шанс облегчить душу. В таких играх «злой» тратит гораздо больше нервов и душевных сил. А все пенки снимает потом «добрый». Зато комбинация почти всегда срабатывает. Так преступнику гораздо проще и легче поверить, будто у него ещё есть какой-то выбор.

Шабашов сидел на своём стуле спокойно и не ёрзая. Так сидят люди, привыкшие много часов подряд удерживать задницу на одном месте. Но безразличия в его взгляде всё же поубавилось. Он, наверное, и сам до конца еще не понимал, в какой именно момент жизнь его необратимо рухнула.

Тютюнник начал ровно, без демонстративного нажима.

– Ты три дня назад работал? – неторопливо спросил он. Дождавшись утвердительного ответа, задал следующий вопрос. – Где и в котором часу рейс закончил?

– На автовокзале, – ответил Шабашов не сразу. – В третьем часу последних пассажиров высадил.

– У диспетчера автовокзального отмечался?

– Да. – задержанный снова не вышел за рамки немногословия.

– После отметки у тебя было время, – сказал Тютюнник. – Куда отлучался с территории?

Шабашов опустил глаза. Я видел, как у него дёрнулся кадык. В глазах у него проявилось злое упрямство. По всем канонам норов его следовало немедленно обнулить.

Ударил я его коротко, кулаком под рёбра. Без замаха, но чувствительно. Жулик охнул, согнулся, и я тут же взял его за плечо, чтобы он не съехал с табурета на пол. Тютюнник, наблюдавший за происходящим, даже бровью не повёл.

– Не тяни резину! Куда ходил? – майор задал следующий вопрос.

– За туалет, – хрипло выдохнул Шабашов. – В посадку.

– Зачем, если не секрет? – подняв брови домиком, очень натурально удивился мой начальник.

– По нужде, – немного продышавшись, ответил утырок. Даже не удивившись тупости милицейского вопроса.

– Дальше! Что было потом? – Тютюнник с терпеливым безразличием продолжил изучение шабашовской физиономии.

Но тот уже отморозился, упрямо поджав губы. Видимо, решив отмолчаться.

На этот раз я дал ему ладонью по уху. Сложенной лодочкой. Такой удар не только лишает человека слуха с одной стороны мира, но и сильно его деморализует. И, что немаловажно, не оставляет никаких следов.

Голова у него мотнулась, как у тряпичной куклы, а глаза на несколько секунд расфокусировались. От внезапно нанесённого урона его вестибулярному аппарату, Шабашов на несколько секунд утратил связь с окружающим пространством. Его пальцы вцепились в край стула так, будто бы он вознамерился на нём переплыть через бурную реку.

– Там кто был? – спросил Тютюнник. – Кого ты там встретил?

– Не молчи, паскуда! – придвинув своё лицо вплотную к его, посоветовал я, – Иначе сейчас еще