Его странное сиятельство. Голоса под кожей - Андрей Евгеньевич Фролов

и надежная подруга, – негромко пояснил Илья и бережно прикоснулся к серьге. – А избыток образов? Предположу, что столичное положение обязывает. Но вы скоро привыкнете. Заново.

– Надеюсь, – улыбнулся Протасов, но теперь чуть более натянуто. – Однако, знаете ли, я в памяти своей представлял город чуть менее… азиатским?

Харитонов, казалось, подобной ремарки ждал.

– Все так, восточного ветра на этих улицах теперь более чем в избытке, граф, – он кивнул и почтительно пояснил, не переставая с обманчивым равнодушием рассматривать пешеходов за бортом коляски: – Все еще превалирующая романизация архитектуры объясняется довольно просто – ей Россия обязана целой армии ученых мужей, в свое время тайно или открыто привезенных Петром Алексеевичем в Сибирь.

Протасов покосился на компаньона, но комментировать пока не стал. Предоставил продолжать, и долго ожидать не пришлось.

– Вы, Андрей Константинович, просто не представляете, как много их тут было в начале восемнадцатого столетия… Вот вам и доминирующая стилистика. Но азиаты… Общепринято считать, что узкоглазый дракон слишком долго выжидал. Не доверял русским таинствам. До тех пор, пока самые скептически настроенные из них на собственном опыте не убедились в нашей правдивости и искренности.

Извозчик снова сменил улицу, теперь направляясь к Оби в объезд правительственных кварталов Южнобережья. Лошадки бежали мерно и прытко, ландолет почти не трясло. Пыльный воздух пах углем и камнем, стылой весной и все более неизбежным летом.

– Скептики убеждены, что наивыгоднейший момент культурного взаимопроникновения был упущен, – закончил мысль Харитонов и задумчиво погладил бок саквояжа, – но я к таковым не отношусь. И если вы полагаете, что азиаты опустили руки и дали российской столице стать копией любой европейской, то ничего не смыслите о наших восточных соседях. Последние полвека они кинулись внедрять свою культуру и перенимать нашу с аппетитами человека, неделю проплутавшего по лесу и нашедшего котелок с кашей. Хотя внедрений, пожалуй, все же поболе…

Протасов улыбнулся сравнению и снова осмотрел причудливое сочетание архитектурных стилей, резную атрибутику некрофамилианства на деревянных ставнях китайских особняков.

– Ах, Илья Янович, – он помотал головой и хитровато покосился на спутника, – иногда вы умеете быть предельно точным художником описаний!

– Благодарю, Андрей Константинович, – совершенно серьезно ответил тот. – Удручает лишь опасение, как бы в итоге медлительные желтокожие действительно не вытеснили почитаемые мной готику и ренессанс…

Теперь Илья смотрел в другую сторону, но взглядом все тем же – непроницаемым и прохладным. И только желваки его легко играли, выдавая не то смутное недовольство, не то попытки скрыть обескураженность.

Кварталы неисчислимых дворцов и чиновничьих учреждений остались за правым плечом, и коляска «Толмачевской артели» вырулила на мост Александра Невского.

Протасов сдержанно охнул, и Илья согласно покивал.

Мост действительно впечатлял, как и многое в городе. Современный, широкий и массивный, он подавлял высотой конструкции, невероятной мощью железа, сотнями могучих тросов и миллионами заклепок.

– Потрясающе, – пробормотал Протасов.

Придержал шляпу, высунулся из-под тента и задрал голову.

– Какая силища! Друг мой, вы только взгляните, как в этом мосте прямо-таки отражается пульсирующее дыхание нашего переменчивого века! Гибкость и монументальность одним разом… Ах, господин Харитонов, если бы в мосты можно было влюбляться, этот был бы фаворитом!

Илья усмехнулся, но осторожно, без лишнего фамильярства.

– Советую обождать с помолвкой, ваше сиятельство, пока не доберемся до Египетского.

– Действительно? – Андрей откинулся на спинку и с интересом взглянул на собеседника. – Я определенно заинтригован.

Ландолет пересек Обь. Ледоход уже прошел, хотя местами вдоль берегов еще белели пролежни снега. Но водная гладь уже стояла открытой повсеместно, и по реке уже сновали первые летние пароходы.

Сразу после спуска с моста карета нырнула в чехарду улиц, проспектов и просторных площадей, названий которых Андрей Константинович даже не пытался упомнить.

Город, который молодой граф давно считал оставленным за кормой памяти, снова возвращался в его жизнь, нежданно и неотвратимо. Представал иным, совершенно новым. Будто бы внезапно побелевшим пятном на карте давно исследованного восприятия.

Даже не пытаясь припомнить Протасову, каким тот воспринимал его в годы неугомонного мальчишества, сейчас город фонтанировал образами как объективно зримыми, лежащими на поверхности, так и неявными, угадываемыми лишь интуитивно, глубинным чутьем, но почти всегда безошибочно.

Ново-Петербург стал средоточием наглухо запечатанных дверей, скалящихся со стен черепов, сверкающих шпилей, поистине высоких технологий и летающих левиафанов. Обителью секретов и самых изобретательных пороков, протяжных некрофамилианских таинств, за гроши проданных надежд и закованного в кандалы смеха.

Наперво такое впечатление подавляло и во многом фрустрировало. Но повсеместные менталистические испарения столицы, ее ароматы и тонкие нотки проникали в сознание с эффективностью паров жженого опия, и уже через какое-то время любой, попавший в коварную паутину, начинал испытывать звенящий восторг…

…Еще полчаса покатав по ровным, педантично-выверенным улицам меж квадратных кварталов, извозчик наконец вывел лошадок на Шпалерную.

Илья подался вперед, небрежно похлопал того по плечу.

– Через людской заезжай, милейший. И не гони.

– Будет сделато, ваше благородие, – кивнул мужичок в утепленной ливрее, даже не обернувшись. – В лучшем виде будет сделато.

Он снова покинул Шпалерную, крутанулся в переулок, где лошади пошли почти шагом. Миновал первый дом, пятый, а затем остановил ландолет у кованой калитки в штукатуренной садовой стене.

– Особняк графьев Протасовых, ваше благородие! – он обернулся и кивнул с неумелой почтительностью. – С людского заехано, как прошено было.

– Благодарю, милейший, – Илья первым сошел с кареты, сунул ваньке приготовленные деньги. – Можете перекурить, а затем заносите чемоданы.

Калитка, как и ожидалось, была отперта – графа определенно ждали.

Потянув створку с безупречно смазанными петлями, Протасов вошел первым; Харитонов осмотрел пустой переулок и последовал за ним.

Задний двор дома рассекался на две части – небольшой сад и фамильная усыпальница отгораживались от хозяйственной части живой кустовой изгородью метровой высоты.

Поставив саквояж на скамью, Илья с удовольствием потянул затекшие мышцы и осмотрел графское имение. Его же сейчас осматривал и сам Протасов, вероятно приходя к выводам, что за прошедшие почти десять лет отчий дом изменился совсем едва ли.

Несмотря на высокий статус и удачное месторасположение, двухэтажный дом едва ли можно было назвать шикарным дворцом. Однако, сорок лет назад основательно перестроенный в стиле «сибирский ренессанс», он все же казался одновременно просторным и уютным.

Асимметрия высотности в «башенном крыле» оставалась изюминкой, а придомовые постройки вроде каретного сарая, конюшни или флигеля располагались настолько эргономично, что даже оставалось место под зелень.

Сейчас было невозможно сказать, сохранились ли на фасаде великолепные горельефы с некрофамилианскими сюжетами, но общее добротное состояние особняка указывало – он наверняка продолжал радовать Шпалерную и декоративными полуколоннами, и брамантовыми окнами с аккуратными сандриками, и единственным выразительным эркером, и высокими дубовыми дверьми с полуциркулярной