Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

Медленно, оценивая, не приближаясь по прямой. Обошла его по кругу раз, другой, сокращая радиус. Остановилась у ботинок и обстоятельно их обнюхала, задержавшись на дорожной пыли. Артур стоял статуей, только жилка на шее выдавала, чего ему это стоило.

Потом она подняла голову и потянулась мордой к его опущенной ладони.

Вот оно. Я знал этот момент, последний миллиметр, за которым контуры смыкаются и два живых существа становятся чем-то третьим, большим, чем простая сумма.

Контакт почти состоялся.

Морда замерла в сантиметре от раскрытой ладони, и ничего не произошло. Ни щелчка, ни волны, ни того самого беззвучного удара, от которого у меня в своё время подогнулись колени. Как искра в свече зажигания, которой не хватило доли миллиметра до электрода, напряжение есть, зазор есть, разряда нет.

Искорка отступила. Мотнула головой, будто стряхивая наваждение, попробовала снова, подошла с другой стороны, ткнулась носом в раскрытую ладонь, прижалась щекой. Настойчиво, почти требовательно.

Ничего. Эфирный контур не смыкался.

Она попробовала в третий раз, и после третьего отошла к аквариуму. Села. Жар в чешуе начал спадать, откатываясь обратно, к остывшей золе.

Пуховик приподнял голову и издал озадаченное «фр?». Мой барс разбирался в сопряжениях не хуже меня, на собственной шкуре, и происходящее у него не укладывалось, всё же было готово, всё сходилось, почему не щёлкнуло?

Хороший вопрос, зверь.

Артур медленно опустил руку. Я видел, каких усилий ему стоило это движение, внутри у парня в этот момент рушилось что-то большое, выстроенное за один вечер надежды, и рушилось молча. Лицо он удержал. Даже улыбку изобразил, и на эту улыбку было больно смотреть.

— Ну… — голос сел, он откашлялся. — Значит, не судьба. Я ей не подхожу. Бывает.

— Не гони лошадей, — сказал я. — Сопряжение не приходит по расписанию. С Пуховиком у меня щёлкнуло сразу, а Шипучка выбирала Ксюшу долго, через три ведра слёз. Это не отказ, это первая проба. Попробуем ещё.

Говорил я спокойно, а сам уже работал. Открылся эмпатией на полную, потянулся к саламандре, сидевшей у аквариума потухшей подковой.

И услышал то, о чём она молчала.

Там не было отторжения. Ни капли. Там было горькое, беспримесное расстройство, какое бывает у зверя, не допрыгнувшего до нужного уступа. Она хотела. Она тянулась к этому человеку всем своим боевым нутром, она трижды выкладывалась в этот контакт целиком… и трижды упиралась во что-то. В невидимую, гладкую стену там, где полагалось быть открытой двери.

«…не смогла… тянулась… не пускает… почему не пускает?..»

Я аккуратно свернул эмпатию и посмотрел на Артура другими глазами. Врачебными.

Передо мной был симптом. Зверь в отличной мотивации, контур зверя рабочий, тяга взаимная, а смычки нет. Значит, препятствие не в ней. Что-то мешало контуру самого Артура принять пета, что-то стояло в этом контуре.

Что именно, я не знал. Загадка легла в мою мысленную картотеку, на полку срочных. Профессор во мне уже листал прецеденты, и не находил.

Искорку я вернул в аквариум сам, на руках.

Она не сопротивлялась. Улеглась в тёплую воду, свернулась привычной подковой, и последние угли в чешуе подёрнулись серым. Я задержался у стекла и приложил ладонь к прохладной поверхности, напротив её головы.

«…не получилось…» — донеслось тускло, уже из-под остывающей золы.

«Не вешай нос, боец», — подумал я ей в ответ, толкая ровное, твёрдое тепло. — «Проба первая, а не последняя. Мы что-нибудь придумаем. Я тебе это уже однажды обещал и слово тогда сдержал.»

Уголёк под золой мигнул. Кажется, услышала.

Артур тем временем приходил в себя, единственным способом, через бытовуху. Он собрал кружки со стола, отнёс в раковину, снял с крючка куртку и стал одеваться, застёгивая молнию так, будто в этом была отдельная задача.

— Ладно, Док. Пойду я, — сказал он. — Спасибо. За всё это… — он неопределённо повёл рукой, включив в жест и стационар, и аквариум, и вечер целиком. — Похожу пока по рынкам, что ли. Присмотрюсь к другим зверям. Мало ли.

— Походи, — согласился я. — Только сам ничего не покупай. На рынках тебе такого чемпиона навпаривают, что я потом полгода лечить буду. Не нужны тебе рынки.

— Да, брось. Тут и так всё понятно.

Уже одетый, он подошёл к аквариуму и присел напротив стекла на корточки. Искорка не подняла головы, но угли под золой чуть шевельнулись, она слушала.

— Извини, подруга, — сказал он негромко. — Я старался. Честно.

Вода в кране шумела, фаянс позвякивал, Пуховик в вольере укладывался на ночь, обстоятельно уминая лапами плед. Обычный конец необычного вечера.

Профессор в голове тем временем работал и не думал сворачиваться. План обследования складывался сам, завтра посмотреть Артура моим браслетом, благо парень и не от такого не бегал. Поднять всё, что я знаю про эфирные контуры носителей, травмы, блокады, врождённые аномалии. Прецеденты, когда зверь рвётся к человеку, а контур не пускает, в моей практике не значились. Значит, до сих пор их плохо искали, и искать теперь буду я.

А потом Артур замер.

Прямо на полуслове какого-то дежурного «ну, я пош…», с рукой, застывшей на недотянутой молнии куртки. Я увидел это от раковины, боковым зрением, и сначала решил, что он что-то забыл.

Потом я увидел его лицо.

Оно менялось, медленно и страшно. Артур слышал что-то, чего не слышал я, и, судя по глазам, сам не верил тому, что слышит. Глаза у него стали в пол-лица, рука так и висела забытая на молнии.

— Артур? — я перекрыл воду. — Что такое?

Он сглотнул. Очень медленно повернул ко мне голову, как будто резкое движение могло что-то спугнуть, и голос его дрожал от шока на каждом слове:

— Со мной… Док. Со мной только что связался Вэллор.

У меня внутри ухнуло и провалилось. Вэллор. Дракон, который молчал всегда. В чьей эмпатической тишине я жил столько месяцев, что почти научился считать её нормой.

Мы одновременно обернулись. Пуховик в вольере уже стоял, вытянувшись в струну, и смотрел в дальний угол, и в его позе не было ни грамма тревоги. Только благоговение.

В дальнем углу стационара, из-за свежей фальшстены, сквозь незашпаклёванные стыки листов, било сияние. Мягкое, глубокое, оно билось ровными медленными толчками, как бьётся сердце, и с каждым толчком по стационару расходилась волна тепла.

Привычной эмпатической тишины в стационаре больше не было. Эфир гудел мощно, как гудят под напряжением провода высоковольтной линии.

Немой дракон светился изнутри.

Глава 2

Сияние за фальшстеной набирало силу.

Стыки листов из тонких полосок разгорелись в прожекторные щели, и тёплые волны мощно, одна