Ясли Для Героев - Дмитрий Окуловский

Вот тебе и вся конспирация. Взрослому можно голову морочить годами, он сам себе всё объяснит и сам себя успокоит. А эти — носом чуют.

— Болезнь, — сказал я, — меняет человека. Сама чуть помирать соберёшься — тоже начнёшь и смотреть, и видеть. Не советую только. Иди лучше щи спасай, выкипят.

Ужинали на узлах, из одной кастрюли на всех. Митька выторговал право забрать в город рогатку и коллекцию «изнаночного стекла» — оплавленные камушки с пустырей, где когда-то латали старые прорывы. Пацаны их меняют, копят, дерутся за них. Алёнка потребовала гарантий: на новой квартире ей полагается своё окно, и чтоб подоконник. Про подоконник было отдельно и трижды.

Варя молчала и подкладывала мне мясо. Всё лучшее из кастрюли, по кусочку, не спрашивая.

Сорок пять лет прожил. Умер дважды. А вот так вот, из одной кастрюли, со своими — это у меня, выходит, впервые.

— Бать. — Митька дожевал и прищурился. Хитро так, издалека. — А в городе покажешь, как ты огонь втянул? А то пацаны говорят — вру. Сенька вообще говорит…

— Не покажу.

— Ну ба-а-ать…

— Боец. Запомни на всю жизнь: козыри не показывают. Козыри предъявляют. Один раз. Когда сдавать уже некуда.

Митька завис — было слышно, как скрипят шестерёнки. Варя фыркнула в кружку. Алёнка, которая уже засыпала у меня под боком, сонно уточнила:

— А мне покажешь?

— Тебе покажу. Ты — своя.

* * *

Телеграмму принесли в десятом часу, дети уже спали.

Посыльный был не почтовый. Казённый, при палаше, и расписаться заставил дважды — в книге и на отрывном корешке. Я вскрыл бланк у свечи.

«ГУБЕРНСКИЙ ПРИКАЗ ТЧК ДЕЛО СОКОЛЬЦЕВА М П ИЗЪЯТЬ ИЗ ПРОИЗВОДСТВА ТЧК ПОИМЕНОВАННОГО ДОСТАВИТЬ ИМПЕРАТОРСКУЮ АКАДЕМИЮ ОДАРЁННЫХ СОКОЛИЙ ОСТРОВ НЕМЕДЛЯ ТЧК СОПРОВОЖДЕНИЕ ОСОБОЕ ТЧК ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЛИЧНАЯ ТЧК ПОДПИСЬ НРЗБ КАНЦЕЛЯРИЯ ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА»

Перечитал. Ещё раз перечитал.

Месяцами, говорил Пузырёв. Канцелярия, запросы, согласования. Ага. Бумага обернулась за день — через всю империю, туда и обратно, с подписью конторы, от одного упоминания которой у губернских делается икота.

Кому-то наверху я был интересен. Очень. А это, по всему моему пограничному опыту, самая поганая из возможных диспозиций: когда ты интересен людям, которых сам в глаза не видел.

— «Сопровождение особое», — сказал я свече.

Свеча мигнула. Комментировать не стала.

Доставляют, если кто не знает, двумя способами: под охраной и под конвоем. Со стороны не отличишь — выясняется только на месте, по тому, куда смотрят стволы.

Печка под рёбрами шевельнулась во сне. И на секунду — на одну секунду, я потом себя убеждал, что померещилось, — мне почудилось: где-то очень далеко, за серой мутной пеленой, кто-то поднял голову. И посмотрел в мою сторону.

Утром я побрился, надел мундир без погон — Варя вычистила его с вечера, не спрашивая зачем, — и сказал детям, что еду устраиваться на новую службу.

Врал, конечно.

На службу не едут. На службу забирают.

Глава 3. Ясли

«Сопровождение особое» оказалось поручиком по фамилии Гронский и двумя молчунами в штатском, которые за трое суток пути произнесли на двоих слов восемь. Я считал.

Ехали поездом, потом паромом. Стволов на меня никто не наставлял, но и в тамбур покурить я выходил не один. Значит, всё-таки конвой. Вежливый — но конвой. Ладно, запомним.

Соколий остров вырос из тумана под утро. Сначала я решил, что это скала. Потом — что крепость. И только когда паром подошёл ближе, понял: и то и другое сразу, и ещё сверху город. Стены росли прямо из гранита, без шва — не поймёшь, где кончился остров и началась кладка. Над стенами торчали башни, над башнями — шпили, и на самом высоком трепалось знамя. Против ветра трепалось, между прочим. Ветер с моря, знамя — к морю.

— Академия питается от острова, — сказал Гронский, заметив мой взгляд. Первая его фраза за сутки. — Остров… не совсем обычный.

— Догадываюсь. Обычные острова в наше время никому не нужны.

Он покосился на меня и убрал усмешку куда-то за воротник.

На пристани нас ждали. Не оркестр, конечно, — служитель в сером и подвода. По дороге наверх я насчитал трое ворот, у каждых — караул, и караул этот стоял не для красоты: у старшего на каждом посту глаза были рабочие. Такие глаза я знал. Люди, которые видели тварь ближе двадцати шагов, смотрят потом одинаково — что на границе, что здесь.

Серьёзное место. Детишек тут не просто учили.

Тут держали рубеж.

* * *

Зал испытаний был круглый, с амфитеатром, и амфитеатр — вот радость-то — оказался заполнен. Сентябрь, набор, замеряли новичков. Полторы сотни подростков в новеньких мундирчиках глазели вниз, на постамент, где очередной четырнадцатилетний прикладывал ладонь к камню.

Камень оценки выглядел как валун, в который вплавили грозу. Тёмный, гладкий, а внутри что-то ворочалось и вспыхивало. Приложил руку — над камнем загорается цифра. Грань. У пацана передо мной вспыхнула тройка — трибуны одобрительно загудели, где-то взвизгнули. Тройка на старте, как мне уже растолковал по дороге разговорившийся Гронский, — это будущий офицер гвардии, не меньше.

— Сокольцев, Матвей Петрович! — выкликнул распорядитель. Сверился с бумагой. Ещё раз сверился. — Год рождения… кхм.

И трибуны увидели меня.

Сначала стало тихо. По-настоящему тихо, как перед артналётом. Потом кто-то хрюкнул. Потом амфитеатр грохнул — весь, разом, сто пятьдесят глоток.

— Это чей дедушка?!

— Внучка привёз, дедуль? А сам-то куда?!

— Господа, у нас новый завхоз!

Я шёл к постаменту не торопясь. Строевым, как на плацу. Пусть ржут — смех, он как патроны, у любого магазина есть дно. А вот спина у меня прямая, и её на всех хватит.

— Руку на камень, — распорядитель старался на меня не смотреть. Неловко ему было. За меня, надо полагать.

Положил я руку.

Камень был тёплый. Живой почти — под ладонью толкнулось, как сердце у пойманной птицы. Печка моя под рёбрами заинтересованно повернулась.

Над камнем зажглась цифра. Единица.

И рядом, где у остальных горело слово — «огонь», «лёд», «камень», — у меня мигнуло и погасло. Раз мигнуло. Другой. И встало: «не определён».

Трибуны легли.

— Единичка-а-а!

— Дед-пустышка!

— Тыщу лет ждали — дождались!

Распорядитель что-то писал, багровея. Я руку с камня не убирал — потому что камень меня не отпускал. Честно, не отпускал: тянул, присматривался, ворочался под ладонью, как пёс, который унюхал в кармане сало. И печка моя тянулась в ответ.

А потом слева от постамента полыхнуло.

Не сильно — но заметно. На отдельной колонне, под стеклянным