Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

А до выхода не так уж и далеко… Вот только после каждого шага ему становилось всё тяжелее делать следующий. И дело было не в том, что его рука начинала болеть, и не в том, что кожа, особенно на лбу и шее, горела… А в том, что у него просто заканчивались силы. Он прошёл шагов двадцать, и ему снова пришлось остановиться… Остановиться с мыслью, что его сейчас точно убьют… ну или… срежут лучом ноги… Дадут полежать и, уже ни о чем не переживая, отправят на переработку… Нет, стоять было нельзя… И он снова двигается к выходу. Теперь глаза окончательно привыкли к полумраку этого бесконечного подъёма. Мимо тянулись баки с индикаторами, но бывший оперуполномоченный уже почти ничего не различает… У него всё плывёт перед глазами… И его тошнит… Он уже в который раз замирает, чтобы перевести дух… А там, наверху, в самом конце подъёма, вдруг расплывается белое пятно света… Это выход, кто-то открыл ворота блока…

«Кто там?».

Горохов вдруг думает, что это идёт подмога к длинноголовым, что его там уже ждут… Солдаты с картечницами… Уроды с их страшными белыми лучами… Дарги с винтовками… И, в принципе, до белого квадрата, до солнца, осталось не так уж и много… Можно было бы попытаться добраться до выхода… И убить там всех. Всех… Вот только у него… не оставалось на это сил…

«Кажется, на этот раз… не выйдет!».

***

Опять рефлекс… Горохов об этом не думал, он вообще был где-то на границе сознания, но когда кто-то попытался вытащить револьвер из его руки, Андрей Николаевич сразу нажал на спусковой крючок…

Пахх…

- А-а… – заорал кто-то почти над его ухом…

И тогда бывший оперуполномоченный открыл глаза. Он ещё не понял, кто перед ним, но это был человек…

Халип Адыль Аяз Оглы…

- Не стреляй, не стреляй, пожалуйста… Ты чуть не прострелил меня…

Оглы. И этот голос радует Горохова:

«Не длинноголовые… Это он открыл дверь в блок».

И Горохов пытается ответить ему:

- Не трогай моё оружие… – вот только из этого ничего не выходит, лишь какое-то бормотание, заглушенное респиратором…

- Что? – переспрашивает Аяз. Он даже наклоняется к оперуполномоченному. – Я не понял… Что?

И тут Горохов собирается с силами и вполне себе отчётливо произносит:

- Встать помоги.

И Аяз берёт его под правую руку…

- А… О… – он видит лишь её обрубок… Оглы ошарашенно смотрит на остатки руки…

Его прикосновения причиняют Андрею Николаевичу ощутимую боль… Но он сдерживается, чтобы не заорать на дурака, и лишь цедит сквозь зубы:

- Давай уже… Поднимай меня…

И тогда Оглы поднимает его. У Горохова, после того, как он полежал, кажется, сил чуть прибавилось… но ему всё-таки нужно немного поддержки. Но прежде чем двинуться, оперуполномоченный предупреждает Оглы:

- Если мне что-то покажется… - Горохов показывает проводнику револьвер, – прострелю брюхо… Всё. Помогай. Пошли, - говорит он, и они двинулись к выходу на свет… И Аяз хотел было перехватить его и встать слева, но в левой руке у Андрея Николаевича оружие. И он командует:

- Справа иди.

Оглы послушно берёт его под мышку, выше обрубка, это неприятно, но бывший оперуполномоченный не доверяет своему спутнику. Он боится, что тот может вырвать у него револьвер. И у него есть куча оснований для этого недоверия, а проводник усугубляет это недоверие своим вопросом:

- Ты достал первожизнь?

- Нет, - врёт ему Горохов.

- Э-э, как это плохо… Получается, зря ездили, - расстраивается Оглы. - А с рукой у тебя что?

- Знакомые твои забрали… - кое-как отвечает ему Андрей Николаевич.

- Забрали? О-о…

Наконец они выходят на свет. Очки сразу прибавляют затемнения.

Уже вечереет, и тут, на улице, намного прохладнее, чем в здании. Горохову кажется, что ему становится лучше. Их грузовик… Конечно же, он никуда не делся, он так и стоит под навесом. Оглы ведёт Горохова к машине и всё пытается что-то вызнать у него насчёт его похода к резервуару, но Андрей Николаевич чувствует себя не так хорошо, чтобы болтать… Оглы подводит его к пассажирской двери, открывает её… Горохов находит в себе силы влезть на сидение… А Аяз дверь не закрывает, стоит и ждёт… Бывший оперуполномоченный тут вспоминает и говорит:

- Они в правом кармане.

Проводник лезет к нему в карман, копошится и одну за другой достаёт оттуда свечи зажигания, только после этого захлопывает дверь кабины. Андрей Николаевич не сомневается ни секунды: Оглы убьёт его при первой возможности. Он не поверил ему насчёт реликта. Сказал только «Эх, как плохо», и всё… Он даже не задал ни одного вопроса на этот счёт. А вещество ему нужно. Очень нужно. Будь у него рука, он просто оставил бы тут этого урода, но в том-то и дело, что руки у него не было… Так что проводник был ему необходим. И поэтому он вспоминает про препараты. Надо было ещё там, в коридоре, их выпить, но тогда это было сложно сделать, нужно было остановиться, спрятать оружие, открыть баклажку, найти в карманах стимуляторы, а это всё время, время… Там ему просто хотелось скорее убраться из полумрака, разогретого радиацией. Теперь же у него было и время, и возможности: Оглы, открыв капот, вкручивал свечи в цилиндры, а бывший оперуполномоченный спокойно положил оружие рядом с собой и, закинув в рот нужную капсулу, как следует запил её водой. Часть воды вылил на себя, хоть на секунду остудив горящую на лбу кожу. А через пару минут Аяз захлопнул капот машины и залез в кабину, забыв положить свечной ключ обратно в ящик для инструментов, и тут же, даже не вытерев грязных рук тряпкой, завёл двигатель… Это всё не понравилось Андрею Николаевичу. Он не любил неряшливости, и ему было не по нутру, что ключ Оглы бросил в дверной карман. Там ему не место, ключ торчит из кармана, от качки упадёт на дно кабины, а когда откроют дверь, может выпасть в песок. И всё: ты в степи без нужного инструмента. Но сейчас он решил ничего ему не говорить…

Сразу заработал