Рекрутъ - Геннадий Борчанинов

поделиться с ними историей про нашего зампотеха, который бил своего канцеляра шнуром от принтера и заставлял отжиматься за каждую ошибку в документе. У меня таких историй набрался бы целый вагон, но их нельзя ни рассказать, ни даже адаптировать под текущие реалии. Для всех здесь я — такой же новобранец, зелёный рекрут.

— Вы уж, братцы, простите меня, если что не так, — сказал я. — Я ведь, пожалуй, как в другой мир попал.

Ни слова неправды.

— Да что уж там, мы с пониманием, — махнул рукой Сенька.

— Все поначалу смурные ходят, — пожал плечами Григорий. — Вон, Трифон только сразу освоился, и то без подзатыльников не обошлось.

— А я чё? — пробасил Трифон.

— Барчуку-то, наверное, вообще тяжко, — сказал Сенька. — Это ж получается, полжизни сперва приёмы-этикеты, а потом раз! И в армию шагом марш, равняйсь, смирно!

— Да не барчук я, — вздохнул я.

Не поверили, видно было по глазам.

— Ну, незаконорожденный, какая разница? — сказал Сенька. — Ты руки-то свои видел? Тяжелее пера небось и не поднимал ничего. Грамотный, опять же.

На недостаток физической подготовки я не жаловался, да и по габаритам был, наверное, в первой тройке после Трифона и Григория, но Сенька, похоже, имел в виду вовсе не физическую силу. Я посмотрел на свои ладони.

— Руки как руки, — пробормотал я.

— Спина заживёт твоя, на кулачках побьёмся. Интересно, — произнёс Григорий.

— Да ну тебя, Гусев, — фыркнул Сенька. — Не хочешь, не признавайся. Всё равно не скроешь ведь. Из другого ты теста, Василий, не знаю, как тебя по батюшке.

— Да отцепись ты от него, Сенька, — сказал Никифор. — Человек пришёл, повинился, а ты опять ему бередишь. Я вот тоже думал, помру в этой армии. Орут все, по голове бьют, слова незнакомые сплошь. А потом ничего, освоился. Жить можно.

Мне вдруг подумалось, что несмотря на разделяющие нас двести пятьдесят лет и огромную культурную пропасть, мои сослуживцы, в общем-то, неплохие люди. И их тоже можно понять. Я вспомнил, как после прибытия в полк они подходили знакомиться, пытались найти ко мне подход и так, и этак. Но я настолько был погружён в себя и собственные страдания, что все попытки наладить контакт проигнорировал и оборвал. И очень зря.

— Вы это… Если кому помощь нужна с грамотой, обращайтесь, — сказал я. — Письмо там написать, или прошение составить. Чем смогу, помогу.

— Добре… — крякнул Григорий. — А то в нашем капральстве только Прошка Семёнов грамоту знает, за каждую бумажку деньгу норовит содрать, паскуда…

Может, и мне стоило брать за это деньги. Должен же мне, наконец, пригодиться диплом о высшем образовании.

— Вам за так помогу, — сказал я. — А если кто чужой, то за деньгу. Только я расценок не знаю, что почём.

— Ну вот ты сам сказал, что за деньгу, за полкопейки, значит. Прошка полторы копейки берёт, — подал голос Андрейка Косой.

— Годится. Вы и в роте скажите насчёт меня, что помочь готов. Полкопейки мне за работу, полкопейки тому, кто желающего приведёт, — сказал я.

Демпинговать, пожалуй, не совсем честно и правильно, но и Прошка, видимо, долго пользовался своим монопольным преимуществом. Ничего, потерпит.

Никифор аж в ладоши хлопнул.

— Я тебе хоть сейчас приведу, — потирая руки, сказал он.

Я рассмеялся.

— Дай ты мне хоть кашу доесть. Да и какой из меня сейчас писарь, я руками-то едва шевелю, — сказал я.

— И то верно… — сказал он. — Ну, как готов будешь, дай знать.

Я кивнул. Карьера писаря, тем более, ротного писаря, меня ничуть не прельщала. Это только на первый взгляд кажется отличной возможностью ничего не делать. Сидеть в тёплом кабинете, пока все остальные чеканят шаг на плацу или воюют с одуванчиками с помощью штыковой лопаты. Есть и обратная сторона медали. Нашего писаря в роте звали Енотом. Исключительно потому, что под глазами у него от жесточайшего недосыпа постоянно красовались синяки.

Так что грамотность свою можно использовать только для временного и нерегулярного заработка. Жалование у солдата мизерное, и без дополнительных источников дохода тут не протянуть. А если учесть, что из солдатского жалования ещё и вычитается стоимость амуниции и мундира, то протянуть на него можно только ноги.

— Ты, кстати, играешь? — спросил вдруг меня Никифор, ловким движением извлекая откуда-то игральные кости. — Видел я, как ты на меня вечерами смотрел. Ждал всё, подойдёшь или нет.

Я поморщился и сглотнул, в горле тотчас же пересохло. Соблазн… Большой соблазн, которому не хотелось поддаваться, но который казался таким незначительным и пустяковым.

— Ты не тушуйся, знаю я, что ты гол, как сокол, — добавил Никифор. — На интерес сыграли бы, а?

— Н-нет, откажусь, пожалуй, — выдавил я.

Знал бы он, сколько я в своё время спустил на ставки… Бывали и крупные выигрыши, и страшные проигрыши, но в конце концов я дал слово, что больше к азартным играм не притронусь, и пока слово удавалось держать. Вышел в ноль, Господь уберёг, но нервов мне это стоило целую кучу.

— Ну и зря, — подкидывая кости в руке, сказал Никифор. — Хочешь в полку вес иметь — надо в кости, значит-с, ловко играть.

— Это точно, — сказал Сенька. — А средь офицеров больше карты в ходу. Вот было дело, поручик Ефимов наш, сел с гвардейцами в карты играть. Когда полковую казну вёз.

Артель расхохоталась, представляя, что сталось с полковой казной.

— А если кто не игрок? — осторожно спросил я.

— Тогда какой с него прок? — усмехнулся Никифор, и все снова рассмеялись.

— Таким с продвижением сложнее, — пояснил Кирилл. — Оно ведь как сказывают… Одна игра с полковником может больше дать, чем год безупречной службы.

— Да, да, точно, — закивали все.

Немного посидели, вспоминая истории про игру, и мне тоже нашлось бы, что рассказать, но я держал язык за зубами. Вряд ли они бы поняли мой рассказ про винстрик в тринадцать сыгравших ставок.

— Егорка! Ты, может, сыграть желаешь? — осклабился Никифор.

— Ему папенька не велел, — ухмыльнулся Сенька.

— Не буду. Отец не велел, — насупился Егорка.

— Так тебе теперь Иваныч вместо отца родного! — воскликнул Никифор. — А он сам… Тот ещё жук, я тебе скажу!

— А ну-ка, скажи, — послышался из темноты голос Иваныча. — Да погромчей, туговат я на ухо стал.

Никифор едва заметным движением убрал кости в карман.

— Я говорю, Тимофей Иваныч нам всем заместо отца родного, — паскудно улыбнулся Никифор.

— Ну-ну… — хмыкнул капрал, усаживаясь к костру.

Пришлось ещё немного подвинуться, и в этот раз потеснились все, а не только Кирилл. Капрала артель уважала, это было заметно. Кто-то даже побаивался, и это тоже было видно.

— Ну, какие новости, Иваныч? — спросил Григорий.

— Да какие