Чужое тело - Garickson

Я абсолютно оцепенел, не в силах выдернуть руку.

— Живой… Голубок мой, живой… Господи милосердный…

Я смотрел на её дрожащий чепец, на седые пряди, выбившиеся из-под холста, и чувствовал нечто куда худшее, чем недавний страх.

Стыд. Всепоглощающий, отвратительный стыд.

Эта женщина отдавала всю свою душу ребёнку, который окончательно умер три дня назад, когда его череп треснул о дубовый корень. А вместо него в этой постели лежал тридцатипятилетний чужак из другого мира, занимающий его место.

Она не знала этого. И никогда в жизни не должна была узнать.

Гертруда гладила мои спутанные, засаленные волосы с невероятной осторожностью, будто я был сделан из хрупкого стекла.

— Весь в матушку… — судорожно шептала она, вытирая нос краем фартука. — Глазёнки её… господи, как же я боялась-то! Как молитвы возносила!

Я молчал, стиснув зубы.

Она не замечала моего молчания. Или просто сгоряча списывала всё на тяжёлую болезнь и слабость.

— Матильда-то, упокой Господь её душеньку, не пережила бы… — бормотала старая нянька, прижимая мою ладонь к своей горячей щеке. — Второго такого горя не вынесла бы…

Матильда.

Покойная графиня. Мать Марка.

В памяти мальчика не нашлось о ней ничего своего — ни голоса, ни лица, ни запаха. Только чужое, будто вложенное со стороны знание: серебряная цепочка с крестиком, которую хранили в семейной шкатулке, старый портрет в верхней зале, где молодая женщина смотрела мимо художника. Матильда умерла родами, произведя его на свет, и он не заслужил от неё даже одного-единственного воспоминания.

Гертруда вытерла мокрое лицо широким рукавом кафтана и тяжело вздохнула.

— Три дня ведь горел, миленький мой! Три дня как в печах у пекарей! Эльмар-то уже руками махал, говорил — за саваном пора идти. А граф… граф уже отца Ансельма позвал, службы велел готовить…

Я трудно сглотнул. Горло горело. Нужно было сказать хоть что-то. Сделать хоть какой-то знак.

Я попытался вытащить из памяти мальчика его привычные интонации. Но связки и язык отказывались подчиняться.

— Пить… — выдавил я из себя после тяжёлой паузы.

Собственный голос прозвучал ужасающе. Тонкий, сорванный, мальчишеский фальцет, жалко звенящий в полутьме комнаты.

Я не узнал его. Этот сорвавшийся шёпот не имел вообще ничего общего с моим прежним голосом — низким, прокуренным и уверенным. От этого звука мне стало почти физически дурно.

Гертруда снова всплеснула руками:

— Сейчас, сейчас, соколик мой!

Она суетливо подскочила к табурету, налила из глиняного кувшина холодной воды в деревянную чашку и осторожно, с величайшей нежностью приподняла мою голову за затылок.

Вода была сводяще ледяной, с выраженным привкусом сырой глины и железа. Я пил жадными, мелкими глотками, слушая, как вода стучит в пищеводе.

Она смотрела на меня так, словно боялась, что я растаю в её руках, как весенний снег.

— Что было-то?.. — спросил я, выдержав длинную паузу. Задавать вопросы нужно было предельно аккуратно, одними губами.

Гертруда истово перекрестилась на тёмный угол:

— Яблоня эта проклятая у старой стены… Чуть не погубила! Попёрся ведь, как дитё малое, за последними яблоками! Ветер такой стоял, сучья трещали, а ты всё лез… Ветка под тобой — хрясь! Ты вниз тормашками, да прямо затылком о корень старый… Ох, Марк, Марк…

Она снова гладила мою худую кисть большим пальцем.

— Я уж думала — всё, заберёт тебя Господь к матушке…

Я закрыл глаза. Не от усталости. Я просто физически не мог больше выдерживать её прямого, наполненного слепой любовью взгляда.

Она продолжала тихо говорить.

О детстве Марка.

О том, как он в четыре года чуть не сгорел от кори.

Как прятался от строгой воспитательницы в дымных замковых кухнях.

Как нашёл в снегу золотое кольцо графини и принёс ей в горсти.

Я лежал, слушал этот тихий, монотонный шорох её голоса и впервые с ужасающей чёткостью осознал: мальчик, чьи кости и жилы я сейчас занимал, был настоящим. Он не был персонажем исторической справки. Он жил, радовался, боялся строгих братьев, искал глупые яблоки на ветру и умер в один миг, сломав голову.

А теперь я лежал внутри его кожи, пользуясь его телом.

Тошнота подступила к горлу с новой силой.

Гертруда вдруг осеклась на полуслове. Замолчала.

Я разлепил веки.

Она смотрела на меня совершенно иначе. Внимательно. Очень внимательно.

Её выцветшие от возраста, слезливые глаза неожиданно стали острыми и цепкими, как у старой птицы.

— Другой ты стал, соколик… — тихо, с какой-то затаённой жутью произнесла она.

У меня внутри всё заледенело.

— Глаза… Глаза у тебя другие стали.

Она осторожно, едва касаясь, провела шершавым пальцем по моей щеке.

— Как у матушки твоей… когда она уже знала, что уходит, а сделать ничего не могла.

Я не ответил. Не смог вытолкнуть из горла ни звука. Страх был холодным, липким, удушливым. Она почувствовала. Не умом, не логикой — чутьём старой женщины, вырастившей этого ребёнка.

Я медленно отвернулся к каменной стене и закрыл глаза, имитируя крайнее изнеможение.

Гертруда тут же затихла. Лишь тяжело, со свистом вздохнула.

Потом я ощутил, как она бережно взяла мою сухую ладонь в свои и так и осталась сидеть на полу у кровати. Без движения.

Долго. Очень долго.

Я лежал, слушая её ровное дыхание, треск сальника и далёкую жизнь ночного замка.

И думал одну-единственную, страшную мысль: я должен выжить. Я должен стать им. Или я сдохну прямо здесь.

К глубокой ночи Гертруда ушла. Перед уходом она поправила колючее одеяло, перекрестила меня трижды и долго стояла у порога, не решаясь шагнуть в тёмный коридор.

Наконец засов упал.

Комната снова осталась чужой и мёртвой.

Тьма в этом средневековом замке была совсем не такой, как в современном городе. Она была густой, плотной, осязаемой. Сальная плошка на табурете еле-еле разгоняла её на полметра вокруг себя, а углы утопали в непроглядном чёрном ничто.

Снаружи долетали редкие звуки.

Кто-то пьяно ругался на нижнем дворе.

Заливались лаем сторожевые псы.

Внизу, в кузнице, всё так же тяжело, с большими паузами, бил молот.

На надвратной башне протяжно перекликнулись стражники.

Чужой, дикий, опасный мир жил своей жизнью вокруг меня.

Я снова попытался сесть. На этот раз медленно,