Чужое тело - Garickson

Сначала упор на локоть.

Потом вторую руку.

Потом осторожный рывок сутулой спиной.

Перед глазами поплыли серые круги, но я удержался. Сидеть было чертовски тяжело. Тело казалось неестественно лёгким, невесомым. Рёбра легко прощупывались сквозь дерюгу. Колени — острые, мальчишеские.

Я поднял руки к тлеющему огоньку свечи.

Тонкие пальцы.

Въевшееся чернильное пятно.

Чужие кисти.

Я долго всматривался в них.

А потом вдруг вспомнил о матери.

Не о графине Матильде.

О своей настоящей матери.

Из той, прежней жизни.

О том, что происходит прямо сейчас там, в Москве.

Наверное, ей уже звонили. Из полиции или из больницы.

Она поехала на опознание. Сидела в ледяном коридоре на металлическом стуле.

Потом зашла за белую ширму. Увидела меня.

Я отчётливо представил её маленькую кухню.

Тусклый свет от старой люстры.

Фаянсовую кружку с отбитой эмалью у ручки.

Мой потёртый старый рюкзак в прихожей.

И Капитана.

Старого серого кота с драным левым ухом, которого я подобрал в подвале восемь лет назад.

Он всегда встречал меня у двери, тёрся о джинсы.

Всегда громко требовал еду, если миска пустела.

Я вдруг с оглушительной чёткостью понял: его никто не покормит. Никто не придёт.

И именно эта мелкая, глупая мысль сломала меня окончательно.

Не факт собственной смерти.

Не чужое немощное тело.

Не этот дикий средневековый замок.

А старый кот, оставшийся в запертой квартире на пятнадцатом этаже.

Я согнулся пополам, судорожно прижимая обе ладони к рту.

Слёзы пошли сами.

Горячие, горькие, безудержные.

Я плакал беззвучно, чтобы не привлечь стражу за дверью. Плакал в тёмном каменном мешке чужого замка, запертый в теле умершего подростка — по своей прежней жизни, которая сгорела без остатка.

Сальник тихо потрескивал.

Снаружи шумела крепость.

Чужие люди говорили на диком языке, который я теперь знал.

Постепенно слёзы иссякли, оставив лишь пустую, сухую выжженность внутри и тупую боль в пробитом затылке.

Я с трудом лёг обратно на солому.

За узким окном воплем выл ночной ветер.

Огонёк сальника дрогнул и окончательно угас, погрузив комнату в абсолютный мрак.

И тогда пришла последняя, сухая и тяжёлая мысль.

Завтра утром придёт граф. Мой новый отец. И я должен буду встать.

Глава 2

Серый, матовый свет уже давно запечатал узкий прямоугольник бойницы, оставив на дощатом полу кривой, испачканный сажей след. Сальная плошка в углу прогорела до конца: в глиняной чашечке застыл уродливый, скрученный угольником фитиль, утонувший в лужице застывшего, пожелтевшего от примесей сала. В комнате стоял густой, липкий дух остывающего жира и той особой, ни с чем не сравнимой сырости, которую источают старые камни после январской ночи, промёрзшие насквозь.

Мир за дверью просыпался медленно, неохотно, словно через силу переламывая ледяные оковы утра.

С предвратной площадки тянуло кислым запахом псины и ленивым, хриплым лаем пса, которого только что сорвали с цепи. Где-то внизу, глухо и ритмично, с одинаковыми, мёртвыми интервалами стучал молот: кузнец работал лениво, будто продолжая досматривать утренний сон под ритм собственных ударов. Замку было глубоко наплевать на то, что в одной из его каменных конур заново учится дышать чужой человек.

Я лежал неподвижно, боясь потревожить затёкшее тело.

Затылок тупо пульсировал в такт ударам сердца, а каждое движение грудной клетки отдавалось острой, режущей судорогой в межрёберных промежутках — вдох удавалось сделать только наполовину, дальше рёбра упирались в невидимый, плотный затор. На корне языка стоял мерзкий, въедливый привкус полыни, смешанной с желчью.

Я осторожно, миллиметр за миллиметром попытался приподняться на локте.

Комната качнулась, сделав сложный пируэт, а в животе тяжело и тошно заворочался тот самый ледяной ком, что оставил вчерашний отвар. Я задышал чадно, через нос, судорожно хватая ртом холодный воздух, пока мир вокруг медленно, скрипя невидимыми осями, не вернулся в горизонтальное положение.

Двинул правым плечом — и тут же задохнулся от боли. Словно под ключицу вогнали ржавый кузнечный гвоздь и слегка провернули его на пол-оборота. Боль была тупее, чем вчера, глубже, но от этого не легче — на лбу моментально выступила липкая, холодная испарина, а перед глазами заплясали чёрные мошки.

Переборов новый приступ тошноты, я свесил ноги с края тюфяка.

Стылый холод сырого пола мгновенно пробил тонкие подошвы ступней, заставив судорожно поджать пальцы. Я уставился на свои новые ноги. Узкие, белые, с синими бугорками вен и совершенно мальчишескими, тонкими щиколотками. На левой лодыжке расплывался грязно-лиловый синяк — след того злосчастного падения с яблони, которое оборвало жизнь прежнего Марка Дерстена.

Мозг снова попытался сорваться в штопор раздвоения: моя прошлая память услужливо подсовывала тяжёлые, обросшие тёмным волосом мужские ноги со шрамом от цепной передачи велосипеда на правом бедре. И тут же наотмашь била суровая реальность этого тела. Две жизни, две пары ног сошлись в одной точке на грязном полу замковой каморки, вызывая глухую, фантомную тошноту.

За дверью звякнуло железо — судя по звуку, кто-то откинул щеколду. Дверь со скрипом отворилась, впуская в комнату полоску серого, подсвеченного инеем коридорного света.

Гертруда вошла тихо, без прежних слёз. Лицо её за ночь осунулось, глаза утопали в тёмных мешках недосыпа, но держалась она теперь удивительно прямо, словно отплакав всё, что полагалось, и перейдя к суровой прозе выживания. На плечи была накинута тяжёлая козья шаль грубой вязки. В руках она держала потемневший от старости деревянный поднос, от которого поднимался густой, одуряющий пар.

Каша. Просяная, сдобренная топлёным нутряным салом и крупными жёлтыми шкварками, плававшими в жировой лужице.

При виде этой нехитрой еды в животе заурчало так громко и зло, что мне стало стыдно. Трое суток это истощённое лихорадкой тело перебивалось лишь горькой водой да травяными помоями Эльмара — и теперь его животные инстинкты взбесились, требуя топлива с яростью голодного зверя.

— Сидишь уже, — голос Гертруды звучал сухо, но без вчерашнего надрыва.

Она тяжело опустилась на скрипучий стул, который притащила с собой, и водрузила поднос прямо на край моего топчана.

Мой затуманенный мозг вдруг зацепился за сущую чепуху: я уставился на скол по краю глиняной миски, на застывшую корочку жира по краям, на торчащий из серого месива