Товарищ военврач 4 - Олег Дмитриев

— Груз хрупкий, нужна разгрузка особая, бережная, — уже потише продолжил он, спрыгивая с подножки.

— Что за груз? Баб, что ли, привёз? — появившаяся рядом товарищ Смирнова была в своём репертуаре.

— Хрупких баб всех поплавило в горниле революции, остались только верные ленинки! — он подтянулся и расплылся в такой улыбке, что все мои интеллигентские сомнения о том, угощать ли его чаем, снял разом.

— Что за груз? — переспросил я, подойдя ближе, и таким тоном, что его сальная улыбка мгновенно приподугасла.

— Стёклы! Нет, зе́ркалы! Перело́жеты одеялами и по́льтами, их тоже велено отдать, — ответил бойкий и громкий, ставший сразу потише и поспокойнее.

— Серёг, помогут твои? Там должно быть девять зеркал, четыре поменьше и пяток побольше, — спросил я у вышедшего на шум Мальцева.

Тот молча кивнул и свистнул, да так, что водитель дёрнулся. А потом ещё аж присел, когда сразу вслед за свистом откинулся будто сам собой борт его машины, и четверо бойцов стали осторожно выгружать зеркала. Откуда эта четвёрка взялась, я не заметил, зато точно заметил, что зеркал внутри было больше, чем требовалось.

— Теперь мы тут и дамский магазин открыть сможем, — удивлённо проговорила Оксана, когда мимо неё пролетело зеркало высотой никак не меньше двух метров.

— Видать, с запасом прислали, на случай, если в ямку колесо попадёт да поколется что-то? — предположил я.

— Там матрасов-одеял навалено столько, что в какую ямку не попади — ничего не случится, как на облаке, не шелохнется, — покачала она головой.

— Тебе где расписаться? — повернулся я к крутившему головой водителю. Понимая, что грузы с таким отправителем, как облуправление НКВД, вряд ли уходили без сопроводительных документов. Тот сглотнул и полез за пазуху, доставая накладные.

— Вот туточки и здеся, — вполне вежливо ткнул он чёрным от масла пальцем в нужные графы.

Приняв бумаги, отметив неожиданно, что для нужд госпиталя было доставлено «зеркал разного размера — двадцать штук, матрацев волосяных односпальных — десять штук, одеял полушерстяных — тридцать штук и пальто демисезонных из габардина — двадцать две штуки».

— Откуда богатство такое? — спросил я, пробегаясь по неожиданному списку.

— Со складов Центрального Универмага, на Коммунальной, — махнул тот рукой, видимо, в ту сторону, откуда приехал.

Я достал из кармана карандаш, но послюнявить и расписаться не успел — руку на полпути ко рту остановила кисть Мальцева.

— Погоди. Где ещё два пальто? — Первая фраза была адресована мне и сказана нормально, а вторая — водителю, и голос стал другим.

— А ты кто такой есть, чтоб я перед тобой… — начал с ходу орать тот.

Но замолчал, хватая ртом холодный воздух, когда Серёга что-то показал ему, шагнув ближе. Судя по белому лицу хамоватого водилы, там могло быть всё, что угодно, от какого-нибудь страшного мандата до Нагана.

— Это… Сколь загрузили… — замямлил было он, но так, что дурак бы понял — врёт, притом бездарно.

— Я повторяю вопрос в последний раз, — раздельный голос Мальцева был даже для позднего октября ощутимо холодноват. — Где ещё два пальто?

— Завалились, наверное, товарищ, — по водителю было ясно, что он с огромной радостью убежал бы, бросив даже грузовик. Но вместо этого пришлось лезть в кабину и оттуда вынимать два перевязанных шпагатом свёртка обёрточной бумаги.

Откуда у Мальцева в руке появился нож, я тоже не заметил, но то, что два разреза он произвёл блестяще, не зацепив и даже не коснувшись габардина внутри, только вспоров бумагу, отметил едва ли не с профессиональной завистью.

— Расписывайся, Вань, и отпускай дурака, — равнодушно сказал он, передавая свёртки кому-то из своих.

— Нет, ну ты смотри, а⁈ Вот же гад какой! — негодовала Смирнова. — Ни стыда, ни совести!

— Да откуда? Дурень набитый, — согласно кивал Коля.

Он прибежал под самый занавес и перешёл с бега на шаг только тогда, когда увидел стоявшего передо мной Серёгу с ножом.

— Вот чем надо думать, чтоб покрасть два пальта́, которые по приказу НКВД везут в больницу? Да по накладным ещё? — удивлялся он.

— Нечем ему, ребята, думать, — вздохнул я. — Такие всегда были и всегда будут. Они потом ещё на советский суд жалуются, когда вопят, что за отрез дешёвой ткани получили десять лет лагерей.

— Не говори-ка. Ему, морде, думать нечем — а страна его должна десять лет кормить за здорово живёшь? — Оксана злилась не на шутку. — Война кругом, люди гибнут, а эта гнида только и смотрит, где что плохо лежит! Я бы таких к стенке сразу ставила. Он же и на фронте у своих воровать станет!

Я ничего не ответил. Мне нечего было сказать ей, девочке из хорошей семьи, которой выпала такая трудная жизнь. Я был уверен, что люди бывают разные, и что самый отпетый жулик может удивить вполне человеческими поступками, а обычный служащий — оказаться такой тварью, что и в голове не укладывается. А ещё я был уверен в том, что подлинный, настоящий характер проявляется только в сложных условиях, и чем сложнее — тем быстрее. И, пожалуй, был согласен с ней, как и продолжавший кивать Коля: некоторым не было смысла давать шансов на исправление, потому что они использовали их, как шансы для рецидива. А мы, врачи, рецидивов не любили.

Ненашева привёз к воротам госпиталя и даже помог спуститься тот самый Саня, водитель второго ЗИСа. Как я и предполагал, плотник как-то справился с задачей по организации разгрузки и хранения сырья для будущих ног, притом довольно быстро. И, судя по довольному, хоть и немного удивлённому лицу, всё было в порядке.

— Кондратий Степанычу! — поприветствовал я его по-старому, как подсказала Ванина память.

— Здоро́во живём, Ваня, здоро́во живём! — он удивил, не просто пожав мне руку, а обняв и расцеловав троекратно, потянув сперва за рукав халата — был ниже головы на полторы. — Ну чего, где он, тот, кому обновку-то сладили?

— А сладили? — уточнил я на всякий случай.

Уходил он, прижимая к груди слепок культи и вату с марлей, а сейчас в руках ничего не было.

— Обижаешь! Степаныч сказал — Степаныч сделал, кованый топор! — протянул он, и дёрнул плечом, сбрасывая