Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Смолина с Денисовым открыли приём. Первые пациенты пошли с самого утра, вчерашний фестиваль сработал, как сработала бы месячная рекламная кампания, и в журнале записи Денисов уже расставлял приоритеты.

Любовь Степановна заступила на пост за стойкой, и с этого поста она теперь смотрела на Феликса совершенно новым взглядом. Посвящённым.

Феликс под этим взглядом важно ёжился, приосанивался и поправлял клювом перья, делая вид, что ничего особенного не происходит, хотя перья он поправил за утро раз двенадцать.

Про ночного гостя ей рассказали ещё утром, шёпотом, и с этого момента дверь стационара находилась под её личным продовольственным патронажем. Каша сменилась там уже дважды.

В десятом часу Любовь Степановна подошла к жёрдочке Феликса с блюдечком.

— Кушай, — сказала она. — Мне передали, что ты мясо не ешь, так я эфирное зерно принесла. Птице такой комплекции надо кушать белок, там он хоть есть. Хоть растительный.

Феликс посмотрел на блюдечко. Потом на неё.

— Благодарю, — произнёс он с той особой сдержанностью, за которой у него пряталось сильное чувство. — Отмечаю образцовое понимание нужд личного состава.

И принял угощение. Не украдкой. По праву.

Колокольчик над дверью звякнул в самый разгар этой идиллии.

На пороге стоял Петрович. Зубр был в своей неизменной куртке, надетой, судя по голубому вороту, прямо поверх лабораторного халата, седой ёжик топорщился по-рабочему, и в руке висел знакомый целлофановый пакет, издавший при шаге тонкий стеклянный звяк.

Оглядел приёмную, стойку, свежепокрашенный проём в новое крыло. Кивнул сам себе.

— Ну. Показывайте хозяйство.

— Доброе, Петрович, — я вышел из-за стойки и пожал протянутую руку. Рукопожатие было крепкое, двумя руками не понадобилось, всё уже подписали в «Стекляшке».

— Доброе, — согласился он. — Я тут посчитал. Отпуск у меня неотгулянный, заявление я подал вчера, две недели мне никто не указ. Вот и поглядим за две недели, шо у вас тут за лаборатория и можно ли в ней работать человеку с руками.

Повёл я его через новое крыло, шёл он по нему, как приёмная комиссия из одного человека. Трогал подоконники, заглядывал в розетки, одобрительно хмыкнул на новую силовую линию и неодобрительно на щель под дверью.

Лаборатория встретила нас штабелями ящиков. Оборудование от Гольдмана прибыло ещё на неделе, вскрыть успели только половину, и Петрович, увидев этот фронт работ, заметно повеселел.

— Так, — он аккуратно поставил свой пакет на подоконник, отдельно от всего. — Инструмент есть? Монтировочка, отвёртки?

Инструмент нашёлся, и следующий час из лаборатории доносились скрип гвоздей, шорох упаковки и ворчание, по тональности которого я безошибочно определял степень удовольствия. На центрифуге ворчание достигло пика.

— Ах ты ж… — Петрович обошёл её кругом, огладил кожух, заглянул в паспорт прибора. — Получше, чем у нас в конторе была. Свежая серия, ротор на восемь гнёзд… Это где ж такую взяли?

— По случаю. С аукциона конфиската.

— Хороший случай, — оценил Петрович.

Спорить я не стал. Случай действительно ходил по знакомствам, носил фамилию Гольдман и стоил мне услуги без срока давности.

К полудню лаборатория начала походить на лабораторию. Приборы встали по столам, который Петрович выстраивал молча и без единого чертежа, по одному ему известной технологической логике, она читалась даже со стороны, всё мокрое к воде, всё точное от вибраций, всё дорогое от окна.

Последним он взял с подоконника свой пакет.

— Ваше, — сказал он. — Возвращаю, как обещал. В целости.

Из пакета одна за другой вышли пробирки. Те самые, подписанные «крупная эфирная ящерица», с кровью, которая едва не обрушила городскую лабораторию. Петрович выставил их в новенький лабораторный холодильник, в отдельный штатив, и закрыл дверцу с мягким чмоком уплотнителя.

— Вот теперь, — он вытер руки ветошью, — вот теперь можно работать. В своих стенах, без комиссий и крикуний. Что первое?

Первое у меня было готово со вчерашнего вечера.

Я принес банку из стационара.

Феликс сдал арестанта с рапортом, происшествий за ночь не зафиксировано, задержанный вёл себя тихо, к стеклу никто не подходил. По тому, с каким облегчением комендант покинул пост, я понял, что ночь наедине с этой тишиной далась ему тяжелее, чем он готов был признать.

В лаборатории я поставил банку на новенький стол, под яркую бестеневую лампу. Денисов и Петрович подошли с двух сторон.

Пленница сидела на дне. При появлении света она поднялась, неспешно проползла по стеклу вверх, до середины банки, и устроилась там, развернувшись к нам. Ко всем троим по очереди, с равномерностью поворотной камеры.

— Задачка со звёздочкой, — сказал я. — Вводная такая. Пчела появилась позавчера, вела меня двое суток, на мёд и сироп не реагировала вообще. Пасечник с сорокалетним стажем свою не признал и дал заключение: это работа. Пуховик её эмпатически не слышит. Совсем. Пустое место в форме пчелы.

— Весело, — сказал Денисов без всякого веселья.

— И главное условие, из банки, не выпускать. Ни при каких обстоятельствах. Что бы ни понадобилось для анализа, ищем способ сделать это через стекло. Кирилл, с тебя эфирограф. Пронеси банку через контур, посмотрим, есть ли у неё Ядро и что там вообще внутри, магия или техника. Пётр Петрович, лабораторная часть ваша.

— Контур возьмёт и через банку, — прикинул Денисов вслух. — Стекло даст помеху процентов пятнадцать, введу поправку. Модель Ядра, если оно там есть, получим быстро. Если его там нет, тоже узнаем, и это будет ответ поинтереснее.

— Вот именно, — сказал я.

— Через стекло, значит, — Петрович уже разглядывал банку, склонившись и уперев ладони в колени. — Стекло стандартное, поправку дадим… Погодите-ка.

Он выпрямился, прошёл вдоль свежесмонтированных полок, безошибочно выдернул из ещё не разобранной коробки мощную часовую лупу и вернулся к банке.

Смотрел он долго. Сначала с одной стороны, потом обошёл стол и зашёл с другой. Пчела не пряталась. Она сидела на стекле изнутри, расправив крылья в спокойную рабочую позицию, и позволяла себя разглядывать с терпением музейного экспоната.

Лицо Петровича по ходу осмотра менялось. Ушло утреннее довольство, ушла хозяйская хмыкающая деловитость. К концу осмотра над банкой стоял другой человек, из тех его годов, в которых были и комиссия, и «край бездны».

— Так, — сказал он медленно. — А вот это уже интересно, док…

— Что там?

Петрович не ответил. Он сменил угол, придвинул лампу и приник к лупе снова, по его сгорбленной