Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Денисов вопросительно посмотрел на меня. Я качнул головой, работайте.

Дверь лаборатории я прикрыл за собой тихо, оставив за ней лампу, банку и двух специалистов, у одного из которых мрачнело лицо. Ответ дозреет, с такими вещами это вопрос часов.

А у меня в стационаре был пациент, который уже проснулся.

Я зашел внутрь. Там стоял покой того сорта, который не купишь ни за какие деньги, его можно только выстроить.

Работал кондиционер, ровно гудели лампы дневного дежурного света, из боксов по левой стороне на меня без интереса глянул вчерашний парадный гость, кролик с растянутой лапой, оставленный на сутки понаблюдаться.

У дальней стены, за которой дышало своё тепло, всё было спокойно, и я по многолетней привычке отметил это спокойствие отдельной строкой.

Свинка сидела в боксе на чистой подстилке. За ночь и утро её отпоили и откормили по всем правилам, капельница своё отработала, и разница была видна невооружённым глазом, бока перестали западать при каждом вдохе, глаза смотрели ясно.

Перебинтованные копытца в белых носочках отдыхали на сложенном пледе, и лежали они уже по-хозяйски, вразброс, как лежат лапы у зверя, который перестал быть готовым вскочить.

Пуховик поднял голову со своего поста у дверцы.

«…проснулась… ела… меня уже слышит, я ей тихо говорил, что тут не страшно…»

— Молодец, — сказал я ему вполголоса. — Подежурь у двери.

Барс поднялся, потянулся всем корпусом и перетёк к входу в стационар, где и улёгся, отрезав нас от остального мира.

За дверью, к слову, мир проявлял активность. Из-за неплотно прикрытой створки доносился отчётливый шёпот Сани «да тихо ты», сдавленное Ксюшино «я тихо!» и степенное дыхание Любови Степановны, которая даже не притворялась, что проходила мимо. Подслушивающая делегация заняла позиции.

Разгонять я их не стал. Захочет говорить при них, её право, а страху в этих троих не было ни на грамм.

Я взял табуретку, поставил её напротив бокса и сел. Не над пациенткой, вровень. Открыл дверцу и положил руки на колени, на виду.

Свинка смотрела на меня.

— Ну, — сказал я тихо. — Рассказывай. Откуда ты?

Она смотрела ещё некоторое время. Взгляд шёл по мне сверху вниз, по лицу, по рукам, которые вчера ловили её, бинтовали и не сделали ни разу больно. Я знал этот взгляд. Им смотрели на меня все, кого эти руки вытаскивали, от барсёнка из подворотни до чемпионов, и означал он всегда одно и то же. Доверие в чистом виде, без примесей, того безоговорочного сорта, который зверь выдаёт один раз и на всю жизнь.

Такой аванс надо отрабатывать. Я сидел неподвижно и ждал, торопить её было нельзя, у страха, из которого она выбиралась, свои сроки выветривания.

Свинка перенесла вес вперёд, ближе к открытой дверце, и заговорила. Тихо, но связно.

— Я сбежала из ужасного места…

Глава 2

— Из ужасного места, — повторила свинка и посмотрела на меня так, будто проверяла, не станет ли мне от этих слов страшно.

Мне стало холодно, я остался сидеть, руки покоились на коленях, спина расслаблена, никаких резких движений. Иначе мог ее спугнуть.

— Рассказывай про место, — попросил я. — Что помнишь. Любую информацию.

Она собиралась с духом долго, с полминуты. Потом тихо и сбивчиво заговорила:

— Там темно. Очень длинные комнаты, конца не видно. Клетки стоят рядами, много рядов. Окон нет. Белый свет включают по времени, гудит. Я никогда снаружи ничего не видела, меня привезли туда маленькой, я только изнутри знаю.

— Люди были?

— Люди приходят по времени. Покормить, убрать, увести кого-нибудь. Их мало. Они между собой почти не говорят, только короткое. «Третий ряд». «Этого». «Закрыто». Они в белом ходят. И в масках.

Она замолчала, переступила забинтованными копытцами по пледу. Белые носочки на её ногах смотрелись до дикости мирно рядом с тем, что она рассказывала.

— А звери? — спросил я.

— Звери говорили, — сказала она, голос у неё упал до шёпота. — По-настоящему, словами. Ночью, когда людей нет. Кто-то шептался через стенку. Кто-то плакал. Один всё время долго звал кого-то по имени, потом его увели, и стало тихо. Там нас таких много.

Вот оно и прозвучало.

Я сидел неподвижно и держал лицо, потому что пациентка неотрывно следила. Внутри у меня в это время становились на место факты, один к одному. К Феликсу с его пустой памятью и к Паскалю с его побегом добавился третий голос, из тёмных комнат без окон, где клетки стоят рядами и где ночами кто-то зовёт кого-то по имени.

— Как ты выбралась? — спросил я.

— Меня везли. В пластиковой коробке с решёткой, я в таких ездила на уколы. Долго везли, машина тряслась. Человек, который меня нёс, плохо закрыл дверцу, я слышала, что щёлкнуло только один раз, а надо два. Я ждала. Потом машина остановилась, там пахло бензином, человек ушёл, я ударила в дверцу пятачком. Она открылась, и я побежала.

— Сколько бежала?

— Не знаю. Днём я пряталась, под машинами, там тепло и не видно. И в кустах. Ночью шла на огни, где огни, там бывает еда, у баков. Потом я услышала музыку. Там, где музыка, там много людей. Я побежала на музыку. Дальше вы знаете.

Дальше я знал. Дальше был мой двор, десяток свидетелей и диктофон Сани.

— Уколы часто ставили?

— Каждую неделю. И кровь брали, из уха, — она показывая, повела забинтованным копытцем в сторону уха. — После уколов спать хочется и всё чешется. А один раз было, что после укола я неделю ничего не помню. Совсем ничего, дырка. Такое бывает?

— От некоторых препаратов бывает, — сказал я, а внутри у меня к списку вопросов будущей лаборатории прибавилась ещё одна жирная строка. — Больше не будет. Здесь колют только то, что лечит, и с объяснением. Спросишь, расскажу, что в шприце.

Она посмотрела на меня с большим сомнением. Идея, что содержимое шприца можно спрашивать, в её голове пока не помещалась.

— Как тебя зовут? — спросил я напоследок самое простое.

— Нюша, — ответила она сразу, охотно. — Меня так люди в белом звали. Когда уколы ставили, говорили: «Тихо, Нюша, тихо». Это я.

— Нюша, — повторил я. — Хорошо. Меня зовут Михаил. Я врач.

— Я знаю, — сказала она серьёзно. — У тебя