Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

Мимо, покачивая бёдрами с деловитостью буксира, тащила к себе в номер пьяного в дым японца одна моя старая знакомая. Из тех, что в мою прошлую молодость строила из себя мадонну и неприступную скалу перед моим лучшим другом. Мазнула по мне равнодушным взглядом, мгновенно оценила, что с моей русской физиономии ей ничего не обломится, и повлекла свою добычу дальше по коридору. Я даже усмехнулся. Мадонна, значит. Ну-ну.

Поднявшись в номер, я сразу двинулся к телефону.

И не смог. Просто не смог заставить себя снять трубку. Меня накрыло так, что пальцы не попадали в отверстия дискового набора — соскакивали, промахивались, крутили не те цифры. Я стоял над аппаратом, как сапёр над миной, и чувствовал себя полным идиотом.

Пётр Васильевич посмотрел на мои трясущиеся руки, на бледную физиономию, тяжело вздохнул, отодвинул меня от аппарата плечом, снял трубку и набрал номер сам.

Я вышел в коридор, прислонился лбом к холодному стеклу окна и стал смотреть, как внизу, за крышами, тяжело и медленно двигаются по Амуру серые льдины. И слушал.

Ответы на том конце угадывались без труда — по длине пауз, во время которых полковник терпеливо, не перебивая, слушал летящие ему в ухо очереди.

— Здравствуйте, — начал он мягким, глубоким, до неприличия спокойным голосом, в котором не было ни грамма нажима. — Это сослуживец Игоря, Пётр Васильевич. Нет-нет, очень прошу, не бросайте трубку. Выслушайте меня ровно одну минуту.

Пауза. Из трубки понеслось сухое, злое, короткими очередями — мать Марины выкладывала всё, что накопилось за полгода. Полковник слушал молча, только качал головой, будто она могла это видеть.

— Вы абсолютно правы, — сказал он, когда поток слегка иссяк. — Вы мать, и вы имеете полное право гнать нас в шею и на порог не пускать. Я знаю про её слёзы. Знаю про ночи у телефона и про почтамт. Всё понимаю. Но вы женщина взрослая и мудрая, поэтому скажу прямо. Игорь вернулся. Он в городе всего на один день. Вы можете не подпустить его к дочери. Можете выставить нас прямо на пороге. Но выслушать парня, который полгода мотался по закрытым командировкам и всё это время жил одной мыслью о вашей дочери, — неужели вы откажете ему даже в этом?

Я потёр лицо ладонью. Ого. Такими темпами я скоро стану орденоносцем. Ну да ладно — хоть героем Гондураса, лишь бы не посмертно.

Снова повисла пауза. На этот раз длинная. На том конце провода молчали, переваривая.

— Нет, прощения он просить не будет, — веско продолжил полковник. — Ни у вас, ни у Марины. Я прошу об одном: дайте нам двадцать минут. Мы будем к пяти. Вы его выслушаете, и если после этого скажете уходить — я уведу его лично и гарантирую, что мы вас больше никогда не потревожим... Спасибо. До встречи.

Он аккуратно опустил трубку на рычаг и обернулся ко мне:

— Собирайся. Крепость дала слабину. Едем к пяти…..

…..Резкий гудок клаксона выдернул меня из воспоминаний. Прямо на меня из-за поворота вылетел «Фольксваген».

— Твою мать! — я едва успел отпрыгнуть на обочину, в мокрую траву. — Только под колёса мне сегодня не хватало попасть для полного счастья.

За рулём сидела наша соседка — пышногрудая белокурая Гретта, которая вот уже недели две с немецкой основательностью и упорством осаждала нашего Серёгу. Я по возрасту до её стандартов явно не дотягивал, а оба полковника, судя по всему, давно вышли из круга её интересов. А вот Серёга с его гренадерским ростом и выправкой был для неё целью законной и желанной.

Гретта задорно махнула мне рукой из окна, поддала газу и с рёвом скрылась за поворотом, обдав меня водяной пылью из-под колёс.

Я отряхнулся, посмеялся, помотав головой и, помянув про себя знаменитые немецкие фразы категории «дас ист фантастиш», побежал по дорожке дальше.

Вернувшись с пробежки, я вытер полотенцем шею и заглянул в столовую.

Аркадий сидел за столом один. В руках он держал длинную, свернувшуюся кольцами ленту телефакса и смотрел в неё так, будто она была написана клинописью.

— Слышь, Игорёк... — не поднимая головы, забормотал он. — Тут какая-то ерунда пришла. Наш брокер из Нью-Йорка прислала отчёт за пятницу. Пишет, что у нас на счету триста пятьдесят тысяч. Это как вообще? Откуда?

— Аркаша, ты же у нас умный человек, — я налил себе минералки. — Это путы. Ставка на падение. За последние три дня рынок просел почти на семь процентов. На Уолл-стрит такого не ждал никто, а наши опционы от этого сразу подорожали.

Он наконец оторвался от ленты и медленно поднял на меня глаза.

— То есть мы прямо сейчас заходим в бой уже с этой суммой?

— Именно.

— Ну тогда, — Аркадий помолчал, потом хмыкнул, — считай, что ты заходишь со своей сотней наравне с нами. На троих и поделим. По-честному.

— Я не комсомолец, ножкой шаркать не буду, — я пожал плечами. — Пётр Васильевич, надо полагать, не против?

— Я поговорю, — Аркадий откинулся на спинку стула. — Хорошее начало, студент.

Хорошее. Только начало это было даже не разминкой. Настоящее начиналось сегодня.

Я ушёл к себе, стянул мокрую от пота футболку и олимпийку. Дверь за спиной открылась без стука — Пётр Васильевич вошёл с той же лентой в руке.

— Так, мыслитель. — Он положил бумагу на стол и разгладил её ладонью. — Я только что говорил с нашим человеком. Объясни мне, откуда взялись триста пятьдесят. Мы вложили двести. Рынок у них там падает, судя по новостям, но не сильно. А баланс почти удвоился. И давай без своих терминов. Объясни старому оперативнику на пальцах. Совсем просто.

Я вытер лицо полотенцем и сел на край стола.

— Проще некуда, Пётр Васильевич. Представьте, что вы приехали на авторынок за «Волгой». Стоит она десять тысяч. Но вы точно знаете: завтра заводу сорвут поставки, и машина обесценится. Вы подходите к продавцу и говорите: дядя, дай мне расписку, что через неделю я имею право продать тебе такую же «Волгу» за те же десять тысяч. За расписку платите ему сотню. Продавец считает вас блаженным и сотню берёт с радостью.

— Допустим. — Полковник прищурился. — Дальше.

— А дальше наступает завтра. Выходит указ, рушится рынок, и «Волга» на улице стоит уже три тысячи. Вы