Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

Я выжал тряпку в последний раз, разогнул спину и оглядел мастерскую. Славно поработали! Верстак аж блестит!

Кузьмич домёл до порога, аккуратно подбил кучку мусора к щели под дверью и оставил так, будто к утру она сама на улицу уйдёт.

Может, и уйдёт. У него свои порядки.

Аккуратно прислонив веник к стене, домовой буркнул в темноту, не глядя на меня:

— Молока бы, эх… Дом без парного молока — ну какой это дом!

— Завтра, — отозвался я. — Будет тебе завтра самое настоящее парное молоко.

Он хмыкнул и неспешно, вразвалочку ушёл спать. Дошагал до угла и растворился в полутьме, словно его и не было.

Мне же отдыхать было ещё рано. Большую пачку бумаг разобрать требовалось. Отцовы долги.

Или на завтра их отложить? Я же с дороги, да и уборку вон какую осилил.

Глаза начали предательски слипаться, но я вдруг почувствовал, что надо бы всё-таки разобрать сегодня бумаги.

Завтра проблем добавится. Придут ещё бумаги из МИББ. Где-то в этом городе уже лежал на чьём-то столе наш адрес, и кто-то ставил под ним печать.

Я решительно встал. И решительно… пошёл искать раскладушку.

«Завтра, — сказал я себе. — С бумагами — завтра. Иначе я тут сидя усну. Ничего страшного не случится, если бумаги полежат до завтра».

Никуда они не убегут. Разберусь и с этим.

Глава 2

Ночевать я решил прямо в мастерской, в гостиницу не поехал.

Квартиру отец продал, наверное, пытался покрыть долги. Но дед и в хорошие времена часто оставался ночевать в мастерской, почему бы мне не попробовать?

Раскладушку я нашёл в подсобке — там же, где дед её и оставил, судя по всему, лет двадцать назад.

Пружины ныли как голодный кот. Одеяло пахло нафталином и ещё чем-то неуловимым, стариковским, домашним. Я лежал, смотрел в потолок, где даже в темноте угадывались подтёки от старой протечки, и слушал, как Зареченск засыпает за окном.

Думал об отце и о деде. Вспоминал наши споры, когда я собрался ехать покорять Москву. Дед ругался, а отец поддержал меня, сказал, что, возможно, у меня свой путь, не связанный с семейным делом. А ещё сказал, что если мне судьба работать тут, в мастерской, то я обязательно вернусь.

Я тогда посмеялся: что значит судьба? Ерунда же! Я был полон амбиций, мечтал заявить о себе во весь голос, надеялся, что большой мир примет меня.

Он и принял. Повертел, прожевал и выплюнул. И вот я опять дома, в семейной мастерской. Только ни деда, ни отца больше нет.

За этими мыслями я и заснул, под утро.

Проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Стук был громкий, тяжёлый и даже какой-то наглый.

Я встал, поморщился — спина отозвалась ожидаемо, — натянул джинсы и пошёл босиком открывать.

За дверью стоял курьер в форменной куртке с эмблемой МИББ — Магической Инспекции Бытовой Безопасности. Это был совсем ещё молодой парень с планшетом и выражением лица человека, которому осталось развезти ещё двадцать таких же конвертов.

— Тихонов Алексей Сергеевич? — спросил курьер, глянув в планшет.

— Он самый.

— Заказное. Распишитесь. — Он сунул мне в руки планшет, ткнул пальцем в нужную строчку и прошипел сквозь зубы: — Я бы на вашем месте отказался от такого сомнительного наследства.

— Спасибо, в советах пока не нуждаюсь.

Я взял стилус. Чуть помедлил, потом размашисто расписался.

Курьер строго посмотрел на меня, потом на подпись и вручил мне конверт.

Конверт был плотный, с гербовой печатью: двуглавый орёл в рунном круге и надпись «МИББ» строгим казённым шрифтом. Такие конверты приходят, когда государство решило, что пора взыскать с тебя сразу за все грехи.

Курьер тут же ушёл, не прощаясь. А я положил конверт на верстак, надел рубашку и поставил греться чай.

Кузьмич тоже проснулся, вылез из-за шкафа и затаился у батареи. Тихо так сидел, боялся даже пошевелиться. Только сопел, жалея то ли меня, то ли мастерскую.

Мне некогда было разбираться в его настроении, потому что я уже вскрыл конверт.

Внутри лежал официальный бланк с тремя печатями. Читалась легко, потому что казённый язык в таких вещах прямой, как лом.

— «…задолженность по коммунальным платежам, арендным обязательствам и государственным сборам на объекте по адресу…» — я читал вслух, почти механически, как читают инструкцию. — «…общая сумма долга составляет восемьсот сорок семь тысяч рублей… срок погашения — шесть месяцев с момента уведомления… в случае невыполнения — арест движимого и недвижимого имущества и опечатывание помещения…»

Ну, движимого у меня и арестовывать нечего, разве что босые ноги. А вот недвижимое… Это ведь наша семейная мастерская!

Восемьсот сорок семь тысяч…

Я дочитал до конца, хотя дальше шли только реквизиты для оплаты и контактный телефон горячей линии. Сложил бумагу. Бросил её на верстак.

Кузьмич горестно вздохнул и снова затих. Стало слышно, как на улице идёт дождь. За окном по стеклу ползла вода.

Восемьсот сорок семь тысяч. Полгода. В активе — мастерская без клиентов с треснутым диагностическим кристаллом, точильный станок без ремня, и руны, которые поплыли ещё при отце. Ну и «МагСервис Плюс» в двух кварталах, на месте лавки Степаныча, с блестящей витриной и корпоративной гарантией высококачественного ремонта.

Я посмотрел на Кузьмича и сказал бодро:

— Ну что ж, теперь у нас есть расписание на полгода!

Домовой что-то проворчал себе в бороду, но чуть придвинулся к верстаку. На сантиметр, может на два. Незаметно, как будто само собой получилось.

Чайник закипел, и я налил себе чаю.

Восемьсот сорок семь тысяч — это цифра, с которой не поспоришь. Это не «плохо идут дела» и не «надо бы поднажать». Это конкретный счётчик, на который тебя посадили, конкретный срок, конкретные последствия. В каком-то смысле даже удобно: думать не надо, всё уже решено за тебя. Либо выплачиваешь всю эту сумму, либо у тебя конфискуют мастерскую.

И сразу все заботы — долой. Отберут мастерскую, нечего будет и восстанавливать.

Я посмотрел на письмо, такое белое и безобидное на вид. Потом на старые стеллажи, на треснутый кристалл диагностического стола, отливающий тусклым розоватым светом.

Дед строил эту мастерскую. При нём она славилась на весь Зареченск.

Отец держал мастерскую, как мог, сколько мог. У него тоже была репутация хорошего мастера.

Полгода — это много, если знаешь, что делать. Это почти ничего, только если стоишь на месте и смотришь на