Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

для Елизаветы было не просто скучно, а, видимо, крайне болезненно), и оденется явно не по моде (ещё одна пытка!), я разрешил ей заказать платье, которого точно нет ни у кого. И я не знаю, будет ли такое в ближайшее время… Оно было, как и вальс, не от мира сего, не от этого времени, но оно было *нашим*, русским, и оно должно было заявить о себе.

И я подошел к своей дочери, чтобы закружить танец, о котором будут обязательно говорить во всей Европе. Ну а музыка… она не может оставить никого равнодушным. Пусть знают наших!

Глава 2

Каттегад.

18 октября 1726 года.

Воздух в парадном зале датского Амалиенборгского дворца был настолько плотным от напряжения, что, казалось, оно вот-вот задушит самый свет, исходящий от массивных люстр. Усиливалось напряжение внутри, следом за ним и ветер за стенами дворца. Холод, доносящийся с Эресунна, возможно, нёс крики чаек, но внутри лишь скрип старых балок и шорох дорогой ткани осмеливались нарушать тяжёлую тишину.

Этот кризис мог бы разрешить датский король, причем стороны ждали от него решения и каждый думал, что оно будет в угоду одной из сторон. Датчане считались союзниками русских. И все так и было. Вот только на проверку… слишком уж обидчивым был датский король Кристиан.

— Если русские отдадут нам на растерзание юг Швеции, тогда мы и подумаем, чтобы присоединить свой флот к их Балтийскому. А так… какие мы союзники, — вот такое выговаривал еще неделю назад датский король своему адмиралу.

— Русские уже объявили, что территориальный вопрос со Швецией урегулирован, остальные земли королевства под гарантией неприкосновенности России, — отвечал своему королю адмирал.

Эта аудиенция прошла семь дней тому. И больше Кристиан, король Дании, никак не реагировал на происходящее. Все понимали, что без крови в этой ситуации не обойтись, но переговоры все же состоялись.

Адмирал Эрик Хольберг, из Королевского флота Его Датского Величества, чьи суровые черты обычно смягчала ироничная улыбка, теперь сидел натянуто и прямо во главе длинного полированного дубового стола. Его глаза, цвета зимнего моря, метались между двумя дверями, через которые вскоре должны были войти главные участники этой назревающей драмы.

Он был человеком Севера, прагматичным и опытным, глубоко обеспокоенным бурей, собирающейся у порога его нации. Дания, оказавшаяся между растущей мощью России и вездесущей силой Великобритании, жаждала лишь мира и надёжной торговли. Сегодня этот мир висел на тончайшей нити.

Хольберг симпатизировал России, считая, что эта страна сделала невозможное, с нуля создавая и флот и репутацию. Да чего уж там, немало офицеров, с которыми адмирал был лично знаком, либо уже ушли на службу русскому царю, либо собирались это сделать. Одно уже то, что в России вовремя стали платить жалование и одно из самых высоких в Европе — это привлекает и молодежь уходит. Благо, что датский флот не прирастает, иначе могли быть проблемы с кадрами.

Хольберг не был бедным человеком, он не льстился стабильным жалованием, хотя русские могли очень много предложить за такого опытного специалиста. Все же адмирал, на хорошем счету у короля, да и свои трактиры имел, земли были, мануфактуры…

Он бы хотел только одного — гордится своим флагом и сражаться. Если русские рискнут сделать это, то… Хольберг перейдет на службу русскому царю. Так он решил. Но сейчас был непристрастным, старался оставаться таковым. Но эмоции не так легко заставить успокоится. И датский адмирал пристально смотрел на двери,

Первым вошел, предваряемый ритмичным стуком тяжёлых сапог, русский генерал-адмирал Корнелиус Крюйс в сопровождении свиты офицеров с суровыми лицами. Крюйс, голландец по рождению, но верный слуга русского царя на протяжении более трёх десятилетий, нёс свои семьдесят лет с крепкой жизнеспособностью человека вдвое моложе.

Его безупречно сшитый мундир украшали многочисленные знаки отличия долгой и славной карьеры. Еще и новые ордена и медали. Звание Героя России было присвоено Крюйсу русским императором по совокупности всех благих дел генерал-адмирала. Были еще отчеканены медали «За Гангут», «За Эзель», которыми в довесок была украшена грудь русского флотоводца.

Его взгляд, пронзительный и прямой, окинул комнату, на мгновение задержавшись на Хольберге, прежде чем остановиться на пустых стульях напротив. В стиснутой челюсти Крюйса было почти вызывающая упрямство, отражение грозной воли царя, которому он служил — царя, которого Крюйс, да и весь мир, знал как Петра Алексеевича, но который на самом деле был человеком, вырванным из другого времени, другого будущего, теперь управляющим Россией с неукротимым, почти пугающим видением. Балтика, считал Пётр, была русским морем, и любой вызов этому представлению был вызовом самому царю.

«Без драки не будет уважения… » — среди прочих слов, которые были написаны в письме от государя, именно эти ворвались в голову Крюйсу и не покидали ее.

Он был готов, если только англичане удумают не отступать и уж тем более, унижать.

Прежде чем Крюйс успел полностью устроиться на своём стуле, вторая дверь открылась, и вошел адмирал сэр Чарльз Уэйджер. Его походка была менее воинственной, более размеренной, но не менее внушительной.

Уэйджер, известный своим хладнокровием под огнём и тактическим чутьём, носил безупречный мундир британского адмирала Синего флага. Его сопровождали два капитана, чьи лица выражали смесь стоицизма и едва сдерживаемой агрессии.

Голубые глаза Уэйджера, обычно спокойные и аналитические, вспыхнули сталью, когда они встретились со взглядом Крюйса через стол. Несколько недель его грозный флот, около двадцати линейных кораблей, одиннадцати фрегатов, еще двадцати двух кораблей меньшего, стоял на якоре в Каттегате, эффективно блокируя Датские проливы — шаг, который Лондон представлял как простое «сдерживание», но который Санкт-Петербург рассматривал как акт прямой войны.

Ни русский адмирал, ни англичанин не собирались нарушать молчание. Пилили взглядами друг друга, но считали, что тот, кто начнет переговоры, обнаружит, что более всего их хочет, значит и готов отступать.

Хольберг прочистил горло, звук которого стал удивительно хрупким прерыванием напряжённой тишины.

— Господа, — начал он на точном, сильно акцентированном французском, общем языке дипломатии, — я благодарю вас за согласие на эту встречу на нейтральной датской земле Его Величества. Мой король, Фредерик IV, желает не более чем мирного разрешения… прискорбных напряжений, возникших в наших общих водах.

Он замолчал, переводя взгляд с одного адмирала на другого. Те почти не показывали эмоций. Только Крюйс неуважительно ухмыльнулся на замечание о «нейтральной датской земле». Датчанину было это неприятно, но понятно. Но ему нужно было продолжать:

— Будем надеяться, что разум и государственная мудрость возобладают над громом