Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

— Твоего суда здесь потребно, государь, — наконец вымолвил он, и голос его, ещё не оправившийся от пережитого унижения, прозвучал глухо и надтреснуто. Он тщательно взвешивал каждое слово, боясь неосторожным намёком навлечь на себя мой гнев. — Все мы радели исполнить волю твою…

— Ой ли? — я усмехнулся, глядя в его опущенное к полу лицо. — Аз ведь и так, и эдак рассудить волен. Могу по правде, а могу и по суду своему. И не завсегда, княже, то одно и то же есть.

Фраза повисла в воздухе, двусмысленная, как яд в чаше с вином, намеренно неоднозначная. Это было напоминание: моя правда — единственная, что имеет значение. Шуйский понял намёк мгновенно. Он качнулся вперёд, собираясь вновь рухнуть на колени, изобразить на лице всю скорбь и покорность мира.

— Всякое слово твоё праведно и закон есть для всех холопов твоих! — торопливо забормотал он, но я остановил это представление нетерпеливым жестом.

— Полно. Стань прямо. Не суетись, Васька. Не любы мне сии поклоны лицедейские. Больно мягко стелешь, — я небрежно махнул рукой, отметая дешёвую лесть, как надоедливую муху, и всё моё лицо выражало скуку и усталость от этих боярских игрищ. Я видел его насквозь, читая и страх, и затаённую гордость, и жгучее желание возвыситься над соперником. — Да не в том суть. Ближе к делу. Кого ж судить меня просишь? С кем ты ни казною, ни силою сладить не сумел?

Он на мгновение закусил губу, но, повинуясь моему прямому приказу, выговорил, нехотя и с плохо скрываемым пренебрежением:

— Меня, государь, и Ивана Фёдоровича Овчину-Телепнева-Оболенского…

Князь произнёс полное имя своего оппонента с лёгким, но отчётливо ядовитым презрением в голосе, словно произносил не имя, а список прегрешений. Я услышал и уловил эту нотку, этот едва заметный оттенок ненависти.

— Позови, — ровным голосом приказал я Шигоне. Мой верный дядька, всё это время стоявший позади меня у стены, неслышный и неподвижный, словно вытесанный из тёмного дуба, тотчас беззвучно поклонился и скользнул к выходу, готовый исполнить любой мой приказ в то же мгновение, как он будет отдан.

Шигона вышел. В палате снова повисла тишина, но уже иная — не звенящая, а вязкая, заполненная униженным присутствием Шуйского. Князь стоял, втянув голову в плечи, словно боялся, что потолок обрушится именно на него. Он превратился в собственную сгорбленную тень, низведённый до уровня мебели, до предмета, ожидающего своей участи. Его взгляд был прикован к персидским узорам ковра, словно он пытался отыскать в замысловатом орнаменте спасение или хотя бы забвение. Он не шевелился. Он дышал так тихо, что казалось, вовсе перестал.

Тяжёлая, окованная железом дверь вновь скрипнула, впуская в палату сквозняк, от которого тревожно колыхнулось пламя свечей. Вслед за Шигоной вошёл второй проситель. Иван Фёдорович Овчина-Телепнев-Оболенский. В нём тоже была родовитая спесь Шуйского, но не было его лисьей изворотливости, сквозившей в каждом жесте. Нет, Овчина был другим. Широкий в кости, с крупными, будто рублеными топором чертами лица, он напоминал не хитрого придворного интригана, а медведя-шатуна, выбравшегося из лесной чащи. Он прошёл вперёд твёрдой, тяжёлой поступью, от которой едва заметно дрогнули половицы, и остановился в нескольких шагах от моего кресла.

Прежде чем обратить свой взор на меня, он, следуя неписаному закону, повернулся к красному углу. Его большая, загрубелая рука, более привычная к рукояти сабли, чем к молитвенному сложению перстов, медленно поднялась. Он осенил свою широкую грудь истовым, размашистым крестным знамением. В этом жесте не было ни торопливости, ни показного усердия; было лишь спокойное и основательное исполнение долга перед силой, что была неизмеримо выше любого земного владыки. Он сперва отдал почтение Богу, и лишь затем приготовился предстать перед его наместником на земле.

Бросив быстрый взгляд на всё ещё стоящего поодаль Шуйского, он понял всё без лишних слов. Понял правила игры, установленные в этой палате. И в следующую секунду, без промедления, без малейшего колебания, он рухнул на пол. Не опустился, не склонился — именно рухнул, распростёршись ниц с такой готовностью, словно единственным его желанием в жизни было лежать у моих ног. Движение было резким, отточенным, почти военным. Так падает на землю солдат, заслышав свист стрелы над головой.

Я дал ему полежать лишь несколько мгновений. Достаточно, чтобы Шуйский в полной мере ощутил разницу. Одно дело — сломленный враг, и совсем другое — покорный слуга.

— Государю и великому князю Ивану Васильевичу, царю всея Руси… — Овчина говорил нужные слова свободно, не пересиливая себя. — Холопишко твой, Ивашка… челом бьёт.

— Встань, Ивашка.

Он поднялся одним слитным, упругим движением. Выпрямился во весь свой немалый рост. И посмотрел мне прямо в глаза.

Этот взгляд мне понравился. В нём не было ни тени страха, который сквозил в каждом движении Шуйского, ни заискивания, ни скрытой мольбы. Взгляд Овчины был прямым, чистым и абсолютно пустым от всякой мысли. Непроницаемый, как тёмная вода в лесном озере. Это был взгляд преданного пса, который не рассуждает, не оценивает и не сомневается. Он просто смотрит на хозяина, готовый в то же мгновение сорваться с места, броситься в огонь или вцепиться в глотку любому, на кого укажет хозяйская рука. В его глазах читалась не служба за страх, а слепая, безрассудная вера. Готовность исполнить любой, самый безумный приказ, не задавая вопросов.

В нём была сила. Не та, что у Шуйского, — изворотливая, построенная на интригах и богатстве. Сила Овчины была иной природы — простой, понятной, животной. Это была сила верности.

Что это было — пронзившее его душу прозрение или лишь животный трепет перед лицом неминуемой гибели? Неужели его и вправду так проняла моя… святость? Та самая, о которой всё громче шепчутся в народе, и которую я сам так усердно взращиваю в умах ближних и дальних. Милость, дарованная с высоты престола, подобная божественному снисхождению, способному обратить в веру даже самого закоренелого еретика. А может, всё куда проще и циничнее? И дело лишь в холодной, пахнущей сыростью земле, которую он почти успел назвать своим домом по дороге в Белоозеро? Человек, на мгновение заглянувший в глаза собственной смерти, готов присягнуть кому угодно, хоть самому дьяволу, лишь бы отсрочить последнюю встречу.

Впрочем, возможно, одно не исключало другого. Великий страх срывает с души всю наносную шелуху, всю боярскую спесь и