Освобождённый меч - Гарет Ханрахан

Знай, что я - первый из многих. Весь Саммерсвелл выступает против тебя!

Монах сказал это, и Ольва поверила ему. Весь мир, который она знала - весь, который она могла себе представить, - теперь стоял против ее семьи. Против нее. Против Дервина. И против Альфа. Вся мощь Саммерсвелла была направлена на них, а за пределами Саммерсвелла - Эвервуд эльфов, небесных Заступников. Угроза была сильнее, чем она могла представить, и ей не хватало воображения представить, как им смочь пережить наступающий год.

Но срубить дуб на заднем поле тоже казалось немыслимым, пока Альф не срубил его.

ГЛАВА 2

Тюрьма давала Бору время подумать.

Ему это не нравилось.

Размышления портили настроение, подтачивали мужество, делая некогда прочные вещи хрупкими и ненадежными. Размышления возвращали ему его грехи, а ошибок он наделал столько, что хватило бы на каждую из шестидесяти ночей, проведенных в этой камере.

Размышление - неподходящее занятие для такого человека, как он. Бор был наемником. Размышления на поле боя могут привести к гибели. Он тренировался до тех пор, пока не действовал без раздумий, сражаясь на инстинктах. Такова была его жизнь.

Это была его жизнь.

Теперь он сидел у зарешеченного окна и слушал, что происходит на улице внизу. Несколько недель назад он услышал неистовый звон колоколов – не призыв к молитве, не в ознаменование приближения праздника, а сигнал тревоги, предупреждение. Затем на улицах раздались крики, а еще позже - топот множества ног. И лошади, и звон доспехов. Войска собираются на войну.

Он должен быть там. Война приносит деньги, особенно если ты выживший, как Бор. Держись подальше от сражений, держись подальше от проклятой магии и отбирай монетки у отчаявшихся. Во времена хаоса думающие люди оказываются в невыгодном положении.

Сейчас ему оставалось только сидеть здесь.

Думать.

Гнить.

Куда они направлялись? Была ли ссора между лордами Саммерсвелла? Неприятности в Западных Маршах? Или на севере? Если солдаты маршируют по Краунленду, значит, затевается что-то серьезное, по масштабам сравнимое с войной лорда Боуна поколение назад.

А он был не при делах.

Если он не будет осторожен, его мысли обратятся к тому, как он здесь оказался, и эти мысли были плохими. Ему придется вспомнить, что он натворил. Он должен вспомнить, что он проклят, что Святые Заступники сошли и осудили его, приговорив к этой камере.

Ангел поразил его в переулке.

Здесь не было ничего, что могло бы отвлечь его от мыслей о вечном проклятии. Зарешеченное окно выходило на пустой двор, на снегу, выпавшем три недели назад, не осталось следов. Узкая кровать, тонкое одеяло. Горшок для мочи в углу. Запертая дверь.

И табурет для дознавателей.

В первые дни было много вопросов. Холодные глаза и безымянные лица требовали ответов, которые он не мог дать. Его спрашивали о встрече с Ламмергейром на ярмарке в Хайфилде, о том, как Ламмергейр велел Бору передать послание его сестре. Требовали, чтобы он описал все, что мог вспомнить о герое, о черном мече, который тот носил, о тех, кто потом разговаривал с Ламмергейром. Они говорили так, будто подозревали Бора во лжи - и это, по его мнению, было полнейшей чепухой. Какая ему выгода лгать о встрече с таким великим героем, как Ламмергейр? Более того, зачем ему отдавать целое состояние какой-то женщине, которую он никогда не видел?

Их вопросы были подобны семенам терновника, посеянным в его мозгу. Они задавали ему вопрос, на который он не мог ответить - например, что было в письме Ламмергейра к Ольве Форстер? - а потом, ночью, мысли начинали его терзать. Мозг был захвачен попытками понять, каким может быть ответ или почему это важно. Он снова и снова повторял им, что ничего не знает.

Возможно, они поверили ему, потому что никто не приходил к нему в камеру уже несколько недель.

Он, конечно, пытался сбежать.

В первый раз он просто действовал. Слуга замешкался, пытаясь запереть дверь, и Бор набросился на него, как дикая кошка, распахнул дверь и размазал слугу по стене. Он почти выбрался из башни, прежде чем его поглотила темнота. Он помнил, что не мог дышать, и серые глаза, и боль, и ничего.

Затем снова камера.

Во второй раз Бор спланировал все так хорошо, как никогда ничего не планировал. Он проверил каждый элемент своей камеры - искал незакрепленные камни, пытался выдернуть прутья из раствора, снять дверь с петель - пока наконец не нашел ответ. Это была неделя Праздника Первого Грааля - священного дня, когда Эрлкинг явил Заступников первым лордам Саммерсвелла. Это был один из величайших праздников, и каждая благочестивая душа была обязана пойти и возблагодарить за свое спасение.

План Бора был таков: сначала он смастерил нож из сломанного стула и спрятал его в сапоге. Затем, когда пришел слуга, Бор потребовал, чтобы ему разрешили посетить церковь на следующий день. В конце концов, они не могут отказать ему в этой просьбе. Затем, когда наступит подходящий момент, он достанет нож и приставит его к горлу священника. Никто не рискнет пролить кровь священнослужителя на святой земле. Он потребует лошадь и будет тащить священника за собой, пока не убедится, что никто его не преследует, а потом ускачет.

По меркам Бора, это был хитроумный план.

Он длился шесть ударов сердца.

Утром в день праздника дверь в камеру открыл не немой слуга, а сероглазая дознавательница. Она ударила Бора ногой в пах. Он согнулся пополам, и она выдернула черенок из его сарога.

"Если ты дурак, - сказала она, - попробуй еще раз".

Затем она вытащила его из башни и привела в ближайшую часовню. Усадила рядом с собой и заставила слушать, пока священник отмечал праздник Первого Грааля, а люди благодарили за доброту Заступников. Все это время она держала собственный нож Бора прижатым к его ребрам.

После она отвела его в башню и заперла дверь. Больше он не видел ни ее, ни других дознавателей. Так он и сидел, ничего не делая, кроме как размышляя о собственном проклятии.

Спустя целую вечность к нему пришел посетитель.

Это был не слуга и не дознаватель с холодными глазами. Его посетитель, пыхтя, взошел к нему, постукивая тростью по винтовым ступеням. Ему было не меньше шестидесяти, краснощекий, он с трудом протиснулся в узкую дверь камеры. Затем опустился на скрипучую кровать