Снег - Джон Краули

– Нужно посмотреть целиком все эти восемь тысяч часов, – сказал я, – и даже если вы нашли, что искали, возможности просмотреть его снова не будет. Оно уходит.

Вы попадаете в какое-то случайное прошлое, как в тот день на Ибице или на ту вечеринку в Париже. И оно уходит. Он улыбнулся и кивнул. Я тоже улыбнулся и кивнул.

– Я вам могу кое-что уточнить, – сказал он. – Изначально она не планировалась. Данная случайность. Она оказалась побочным продуктом процесса хранения. Так получилось. – Его улыбка померкла, брови опустились. – Понимаете, хранение осуществляется на молекулярном уровне. Мы вынуждены были пойти на это из-за нехватки места. Я имею в виду ваши гарантированные восемь тысяч часов. Если бы мы использовали обычную киноплёнку и непрерывную трансляцию – сколько бы потребовалось плёнки? С учётом популярности наших услуг – очень много. Здесь мы также столкнулись с так называемой «паровой ловушкой», когда много лишней информации. А теперь всё умещается на ногте большого пальца. Это всё описано в руководстве.

Он как-то странно посмотрел на меня. У меня внезапно возникло острое ощущение, что меня дурачат, обманывают, что человек в халате передо мной – никакой не эксперт и не техник, а шарлатан или сумасшедший, выдающий себя за директора, и вообще не имеет отношения к Парку. У меня волосы зашевелились на голове.

– Отсюда – и случайность, – продолжил он. – Это эффект, идущий от молекулярного уровня. Броуновское движение. Всё что вам надо – это убрать непрерывность и ввести интервал в микросекунду, и вы получите перенастройку на молекулярном уровне … Мы не вводили рандомизацию намеренно. Молекулы создали её вместо нас.

Я очень смутно помнил о броуновском движении из школьного курса физики. Беспорядочное, рандомное, случайное движение молекул, говорил учитель, – это такой математический термин. Оно напоминает кружение мельчайших пылинок в луче солнечного света в тёмной комнате или вихрь снежинок в стеклянном пресс-папье, изображающем заснеженный коттедж.

– Понимаю, – сказал я. – Кажется, понимаю.

– Ещё какие-нибудь проблемы? – спросил он. Он спросил так, словно был уверен, что есть ещё какая-то проблема, которую он мог разрешить, но ожидал, что я ничего у него больше не спрошу. – Вы разобрались в устройстве, как использовать ключ и две кнопки ДОСТУП и СБРОС …

– Да, – ответил я. – Теперь всё понятно.

– Общение, – сказал он, вставая с уверенностью, что я вот-вот уйду. – Я понимаю. Должно пройти время, чтобы вы смогли расслабиться в стадии общения.

– Да, – ответил я. – Должно.

Я не узнал то, что хотел узнать, чем бы оно ни было. В конце концов, Оса в плане сохранения прошлого не была лучше моей молодой души. Целые дни, а то и недели упустила она своим крошечным глазом. А то, что видела и сохранила – видела посредственно, не отличая хорошо забытое от незабываемого, в чём была ничуть не лучше моих собственных глаз и памяти. Не лучше – но и не хуже.

И ещё, ещё – она стояла на балконе на Ибице и, втирая лосьон в свою грудь, говорила мне: О, посмотри, колибри. Я забыл про это, а Оса – нет. Я снова овладел тем, что я совсем забыл и что – о чём я и не подозревал – мне очень дорого.

Солнце садилось, когда я покидал Парк. Атласное море пенилось, волны хаотично били в скалы.

Я провёл свою жизнь, всё чего-то ожидая и не зная, чего же я жду. А если и знал, всё равно ожидал. Убивал время и продолжал ожидать. Но то, чего я ожидал, уже произошло, и осталось в прошлом.

Прошло почти два года, как умерла Джорджия, и спустя эти два года я в первый и последний раз заплакал по ней – по ней и по себе.

***

Конечно, я вернулся обратно. Усиленно поработав и хорошо вложив свои доллары, я приобрёл собственную РПА-карточку. У меня оказалось много свободного времени, как у многих людей в те дни, и часто в пустые для меня дни (но никогда по воскресеньям) я выезжал на нерасчищенную и заросшую сорняками автостраду и отправлялся к побережью. Парк всегда был открыт. Я наслаждался «общением».

Теперь, после нескольких сотен часов, проведенных там под землёй, теперь, когда я давно не захожу в эти двери (похоже, я потерял свой ключ, так как понятия не имею, где его искать), я понимаю, что был очень одинок. Все те наблюдатели и слушатели, которые, как мне казалось, «общались» в соседних со мной комнатках, были лишь в моём воображении. Те комнаты редко кто посещал.

Эти гробницы столь же заброшены, как и любые другие. Либо живые не удосуживались уделять много внимания мёртвым – а когда удосуживались? – либо те, кто заплатил за контракт, обнаружили какой-то изъян в данной концепции доступа – с которым столкнулся и я в конце своих походов.

ДОСТУП, и она достаёт одну свою одёжку за другой из гардероба, прикладывает к своему телу и изучает, как она смотрится, разглядывая себя в высоком зеркале, а потом обратно вешает одёжки в шкаф. У неё при этом забавное выражение лица, которое бывало исключительно тогда, когда она смотрелась в зеркало. Джорджия в зеркале.

СБРОС.

ДОСТУП. Странное совпадение – она опять смотрится в зеркало. Я думаю, зеркала как-то сбивали Осу с нормального режима. Она оборачивается, Оса перенастраивается, и видно, что кто-то спит на большой кровати гостиницы, закутанный в простыни, утро, тележка для обслуживания номеров. О, индеец-алгонкин, это я. Зима. За высоким окном падает снег. Она ищет свою сумочку, достаёт оттуда маленький пузырёк, глотает таблетку, запивает её кофе, при этом держа кружку не за ручку, а всей пятернёй. Я шевелюсь на кровати, высовывая взъерошенную шевелюру. Разговор неразборчивый. Серая комната, белесый свет от снега, тусклые цвета. Протяну я ей сейчас руку (думаю я)? Овладею ли я ею в ближайший час или она мной, скину ли простыни и сорву с неё эту бледную пижаму? Она заходит в туалет и закрывает дверь. Оса тупо транслирует виды двери туалета.

СБРОС, конечно.

Но что было бы (интересно), если бы я был терпелив и смотрел, не прерывая запись и чего-то выжидая?

Оказывается, расходование времени может длиться очень долго. Пустое, бессмысленное расходование – совсем не зрелищный вид спорта. Как бы весело ни было праздно сидеть