Преступление по Достоевскому - Анна Игоревна Рудианова

— Странная ты, нам помогать. Иди сегодня, — он махнул рукой, указывая на белое здание с одним фонарём. — А рубь?

— Должна буду! — Я быстро скользнула в двери здании. Было поздно, но доблестные защитники ещё работали.

В полиции меня допросили. Отказались дать телефон и звонить в отель. Я ещё просила политического убежища, мало ли я не в России, но и в этом мне отказали.

Мало того уверили, что я в Российской Империи, в губернии Н, в городе Т. Вот он так и сказал: «город Т». Я даже переспросила, но дальше первой буквы у полицейского не пошло.

Вот гады, даже название городу не придумали!

А когда я пожаловалась, что ранена и умираю, я им показала голову и в красках описала убийство на дороге и в доме, заставили меня писать жалобу на избившего меня и на убийцу.

И тут выяснилось совсем неприятное.

Дали мне в руки ручку перьевую. Деревянный инструмент такой для письма с железкой на конце. Я такие в сериалах видела. И точно знала, что надо им окунуть в чернила, чтобы что-то написать. Чернила мне тоже дали.

Я поставила три кляксы, запачкалась до локтей и написала только:

«Я, Мария Тимофеевна Лебедева, заявляю, что меня пытаются убить…»

И сидела, смотрела на листок и готовилась зарыдать.

Я находилась в жутком шоу, в древнем платье и не умела писать на местной аппаратуре, а нормальную ручку мне никто не дал.

Со стены на меня смотрел бородатый мужик, напротив сидел усатый мужик и следил, как я ставлю новые кляксы, в помещении кроме нас никого не было. Вдоль стен стояли пустые скамейки, на стене висела доска с жуткими лицами, нарисованными карандашом.

Кажется, я сошла с ума, если надеюсь, что мне здесь помогут.

— Ну, возьмите себя в руки, — подбодрил полицейский.

— А это кто? — я кивнула на бородатый потрёт.

— Император Александр II, неужели ж не признали?

Я сглотнула.

— А год сейчас какой?

— 1869. Не зря вас, барышня, блаженной кличут.

— О, так я знаменита?

— Да. За вашим братом уже послали.

— Что вы сделали?

— Глупости бросьте свои. Всех бьют. И грех вам жаловаться, — полицейский разорвал моё заявление и бросил на пол. — Скажите спасибо, что он вас не запер в доме для больных умственно, а заботиться о вас. У Лебядкина золотое терпение.

Забота «брата» отдавалась болью во всём теле. А при такой угрозе вообще сбивала с ног.

— Думала, уйдёшь от брата? — вдруг заорал от двери хриплый голос. И запел:

Я пришёл к тебе с приветом,

Р-рассказать, что солнце встало,

Что оно гор-р-рьячим светом

По… лесам… затр-р-репетало.

Рассказать тебе, что я проснулся, чёрт тебя дери,

6.

Если надежда на лучшее завтра бесследно растаяла, не стоит заглядывать и в послезавтра, живите настоящим.

#МариВыходВсвет

Утром мужик в ещё более страшном настроении. Он говорил отрывисто, морщился и тёр лоб, кинул в меня подгнившим яблоком. Попал, сволочь, и заявил:

— Идём. Будем изгонять из тебя бесов.

Я села на кровати, прижав ладони к коленям. Пальцы дрожали. Вчера я ещё верила, что это какая-то игра, розыгрыш, шоу с камерами, что я сегодня проснусь у себя в кровати, в отеле, в спа, да ладно, даже посреди грязной дороги неплохо было бы открыть глаза, только бы рядом с квадроциклом и телефоном.

Пожалуйста.

Но вот утро наступило…

И…

Где мои серые неинтересные будни?

Почему я опять в этом странном месте?

Совсем никто не придёт меня спасать?

Никаких полицейских, никаких суперменов, никакой защиты? Должен же быть в кошмаре хоть один положительный герой? И желательно, чтобы положил он не на меня. А то достал уже этот пьяный мужик, который называет себя моим братом и бьёт без повода. Это наказание за грехи?

Лебядкин торопил. Солнце ещё не встало, но он хотел, успел к утренней службе.

Теперь мне дали целый таз с водой, и я смогла помыть голову и оттереть кровь. Волосы прилипли к ране на затылке. Больно. Окунула мочалку в воду, провела по лицу. Вода стала розовой. Кожа шелушилась на локтях трескалась от холода и грязи. Плечи и спину я не могла достать, поворачиваться было больно.

По всем законам выживания я должна была уже умереть. Но хромое тело было на удивление живучим. Собственное отражение заставило меня вздрогнуть. Лицо было бледным, под глазами — тёмные круги. На лбу и щеке темнели синяки, жёлто-зелёные, как будто меня били уже несколько дней назад. Хотя подождите!

Меня и били.

И я даже знаю кто!

И наверняка это он меня на дороге приложил и бросил.

Урод!

Губы потрескались, на подбородке запеклась коричневая корка засохшей крови. Волосы поседели у висков, хотя мне только тридцать. Я подняла руку — на запястье тоже синяк. Хотелось побриться, сделать масочку для лица, вымыть волосы шампунем, а не куском мыла. Хотелось вернуться в свою квартиру, включить горячую воду, встать под душ и плакать, пока не кончится вода. Но здесь не было ни душа, ни крема, ни даже фена. Я расчесалась и заколола влажные волосы в прилизанный пучок.

На кровати обнаружилось темно-коричневое платье, от которого воняло нафталином и плесенью.

Понимая, что не могу спорить, молча натянула это тряпьё. Подол волочился по полу, рукава были длинными и закрывали кончики пальцев. В нём я казалась ещё бледнее и худее. Шея тянулась вверх, голова на ней была до ужаса огромной.

Я схватила пудру и попыталась скрыть синяки под глазами, но местная косметика по качеству была ужаснее, чем я предполагала. Пудра скаталась комочками и только ярче выделила белизну кожи.

— Идём же, — Лебядкин схватил меня за локоть и вывел на улицу. Воздух был холодным, сырой туман стелился над землёй.

Люди на улице оборачивались, косились на меня. Кто-то крестился. Кто-то шептался за спиной. Я чувствовала их взгляды. И мне было стыдно. За то, что я, взрослая женщина двадцать первого века, вынуждена идти за пьяным мужиком в этом уродливом платье, с синяками на лице, и за то, что меня ведут в церковь «изгонять бесов».

Я не успевала за Лебядкиным и хромала ещё сильнее.

Церковь была небольшой, каменной, но красивой, с золотым крестом на куполе. Внутри пахло воском, ладаном и сыростью. Свечи мерцали в полумраке. На аналое стоял пожилой священник. Борода его была аккуратно уложена.

В церкви было удивительно много народа.

Брат подтолкнул меня вперёд.

— Батюшка, одержимая. Два дня бродила, бредила. Помолитесь над ней.

Священник посмотрел на меня. Его взгляд скользнул по моему лицу, по синякам, по опущенным глазам. Он не удивился, не высказал сомнений. Черканул крестом над моей головой и спросил

— Каешься? — Он явно не в первый раз принимал Лебядкина. В его