Харза из рода куниц - Виктор Гвор

Свято место пусто не бывает, а уж рыбное-то, тем более, и на опустевших участках принялись резвиться все, кому не лень. И если японские шхуны гоняли (а то и топили) имперские патрули, то соседям никто не мешал. Выход оформлен? Иди, лови! Дошло до того, что на Шикотане Морачев швартовал суда к Алачевским причалам в Крабозаводском, а Осколки, сиречь россыпь островов под названием Малые Курилы, и вовсе считал своей фактической собственностью, из-за чего постоянно ругался с Матвеем Куницыным.

Но проблему шлейфов решить нетрудно. Уже к вечеру третьего сентября сторожевики Перуна бороздили океанские границы владений Куницына, безжалостно карая нарушителей. Пока что карали мягко, на первый раз изымая добытое и орудия лова и предупреждая о недопустимости воровства в отдельно взятом кармане. Пойманные вторично лишались лодок, моторов и прочего ценного имущества, а кто попадался в третий раз — и судов.

Столь мягко океанский патруль вел себя с соседями. Для японцев любой раз становился третьим. Очередь под нос, досмотровая группа, экипаж в спассредства, и гребите, куда хотите. Снежные верхушки хоккайдских гор видны где-то там. Доплывете, если повезет.

Заснеженные вершины полуострова Сиретоко на Хоккайдо. Вот туда пусть и плывут.

Желтолицые мигом поняли, что к чему, и после потери первой же шхуны, ни одно их судно на глаза патрульных не попадалось. А ведь при Алачевых не протолкнуться было! Местные же, по врожденному браконьерскому хамству, лишились трех сейнеров, один их которых с отпиленным очередью из скорострельной пушки носом стал шикарной гостиницей для осьминогов. Гашетка залипла. Бывает.

Однако мало защитить владения от чужих. Необходимо использовать их самому, чтобы зря не простаивали. А все трофейные алачевские вымпелы нуждались в немедленном ремонте и профилактике. Пришлось поднимать весь резерв, перераспределять людей, районы и доукомплектовывать экипажи. Заодно из новичков выбивали характерную для всех алачевских подразделений расхлябанность.

В вопросе разгильдяйства впереди планеты всей по штормовым волнам странной местной экономики несся под полными парусами флагман алачевской индустрии, краса и гордость рода: завод по производству агар-агара. Дед Ресак проинспектировал предприятие и ни малейших оснований для гордости не обнаружил. Да, единственный на Сахалине. Но в Хабаровском крае таких три. А ещё на Черном море, на Балтике, в Белом море…

Завод неторопливо, но уверено катился под откос. За годы после смерти отца Игната объемы производства упали вдвое. И продолжали уменьшаться. Причина проста — все видели, что владельцу плевать что на людей, что на завод. Не говоря уже про то, что попытки экономии начинались с зарплат работников, а не руководства, и тотального «забивания» на насущные требования производства. Рыба гинет с головы, и отношение верхов быстро дошло и до низов.

Бороться с подобным, когда оно прочно вошло в повседневность, тяжело, да в общем, почти нереально. Потому дед решил сразу ударить по площадям и просил Тимофея выступить тяжёлой артиллерией. Мол, шандарахнем по мозгам проникновенной речью с призывами за все хорошее, а потом контролёры пройдут и каждому настучат прямо на рабочем месте. Для доходчивости.

Харзе, конечно, не хотелось быть пугалом для своих же людей, но ничего лучше он предложить не смог. Не устраивать же показательные репрессии администрации завода у кирпичной стены заброшенного пакгауза с провалившейся крышей. Хотя, может быть, и не самый плохой вариант. Многие бы поддержали, а то и вызвались в расстрельную команду.

Вечером, когда очередная попытка зажечь лучину вновь закончилась армагеддоном местного значения, Тимофей понял, что «долгожданная» черная полоса, всё-таки явилась в его новую жизнь.

Ближе к ночи пришли Наташа с неизменной Хотене, принесли гитару. Оказывается, Барчук играл на семиструнке. Хорошо, кстати, играл, должен же был он хоть что-то делать хорошо! Харза в той жизни держал в руках классическую шестиструнку. Инструменты разные, но перенастроить несложно. А про лишнюю струну забыть.

Тимофей сидел и перебирал струны. Петь не хотелось. Если только что-то лирическое, нежное, без малейшего намёка на стрельбу, взрывы, смерти… Но Харза не помнил этих песен, точнее не помнил Тимошка Куницын, счастливо живший в любящей семье, чемпион региона по практической стрельбе, никогда не направлявший ствол в сторону человека. А Харза этих песен не знал. Ни на русском, ни на английском, испанском, португальском и остальных языках, которыми владел. В голове крутилось только про трупы, повисшие на сосне, и могилу, занесенную песком. Петь это девчонкам не стоило. Последнюю декаду всёго этого в жизни чересчур.

Вспомнился перепуганный мужичок на кроне «пальмы», как молитву повторяющий: «Она сделала мне ручкой». Вот этой загадочной «оне» можно спеть про трупы, могилы и пыль из-под сапог. А может, и нельзя. Может, там тоже маленькая девочка, натворившая с перепугу черт знает что.

Сидел, молчал и перебирал струны.

Пришла Машка, глянула на Тимофея, выгнала сестрёнок и налила всклень стакан ядрёного местного самогона, настоянного на вездесущей клоповке и местных травах, и протянула Харзе:

— Пей!

Они долго сидели вдвоем. Два наемника, две изуродованные жизни, получившие по второму шансу. Пили. Пели. Снова пили. И ещё пели. Про трупы на сосне, про могилу, про пылающие мосты и сожженные желания. И опять пили. Пели. Про непрочную, как нить, жизнь; поющий похоронный гимн колокол, ликующее вороньё и костры на тронах. Пили ещё. Играли, за неимением карт, в камень-ножницы-бумага на щелбаны. Кончилась Машкина фляга, кончились запасы водки и рома в баре, откуда-то возник Ван Ю с бутылью какой-то китайской гадости и парой копченых рыбин. И исчез. Правильно исчез, нечего секретчику под ногами путаться, когда наёмники надираются в хлам. А наёмники надирались. Пили. Пели. Орали. И снова пили! И ещё пили! И опять!

А утром проснулись в одной постели. Полностью одетыми и абсолютно трезвыми, с болящими изнутри и снаружи головами, шишками на лбу и мерзостным привкусом во рту. Тимофей глянул на себя в зеркало, повернулся к Машке и швырнул в неё общеукрепляющим плетением. Вспомнил, что от похмелья плетений не существует, тут же придумал его и тоже швырнул в Машку. Сообразил, что ещё не изучал лечебную магию, махнул рукой и долбанул обоими плетениями по себе.

И опять академики обосрались! Помогло! От пяток до макушки пробежала теплая волна, вымывая ломоту, тошноту и слабость, а из головы ещё и муть с туманом. А Машка села на кровати и вопросила:

— Трахались?

— Не знаю, — честно ответил Тимофей. — Вроде, нет.

— Ну и ладушки, — кивнула Машка. — Но всё равно, командир, надо тебе какую-нибудь бабу завести. Не с сестрёнками же