Чудеса за третьей дверью - Алексей Котейко

Пока из открытой двери башни доносился смех и обрывки разговоров, Атти, Лугус и Дей, похожие на трудолюбивых муравьёв, в два счета опустошили грузовик. За то время, пока они сновали туда-сюда, Степан успел перетащить в мастерскую лишь несколько ящиков с заказанными для гномов инструментами. Теперь братья с блеском восторга в глазах изучали технику на аккумуляторах, а вернувшиеся к машине доставщики только диву давались скорости выполненной разгрузки.

– Вот спасибо! Я-то думал, мы у вас часа три пробудем, не меньше, – поблагодарил водитель, забираясь в кабину. Дуфф благодушно махнул рукой – дескать, не о чем говорить.

– Приятные люди, – заметил Степан.

– Весьма, – согласился гоблин. – Мы, кстати, прикончили бутылку.

Третью доставку, к удивлению обоих, привезла на небольшом фургоне девушка. Пухленькая и очень серьёзная, она походила на старательную школьную учительницу. О том, чтобы предложить ей пропустить по рюмочке, не могло быть и речи, но «Старый Али» вдруг оказался необычайно обаятельным знатоком весенних цветов.

Пока гоблин в компании сотрудницы торговой фирмы и появившейся из башни Ники прогуливался на нижних террасах парка, демонстрируя разнообразие высаженных им первоцветов, заказанные материалы были оперативно разгружены. Девушки вернулись во двор с букетами, ещё одну охапку цветов Дуфф вручил растерявшей серьёзность сотруднице, когда та уже села в кабину.

– Моё почтение вашей матушке, мадемуазель! – галантно раскланялся «Старый Али». Фургончик с улыбающейся девушкой за рулём выкатил со двора.

– Откуда ты знаешь её матушку? – поинтересовался Степан.

– Ну, вообще-то я знавал её прабабушку. Она здесь работала, доила коров и делала вкуснейшие сыры. Но зачем путать девочку такими подробностями? – отозвался гоблин.

* * *

В отличие от магазинов, мэтр Блеро оказался предельно точен: его контора начинала работу в понедельник в десять, а уже в четверть одиннадцатого неизменно вежливая и любезная помощница нотариуса Маргарита давала Степану и Нике по телефону самые подробные указания относительно клиники, куда нужно было поехать и сдать образцы ДНК. Маргарита к тому же сумела успокоить обоих, заверив, что вовсе не обязательно спешить в клинику немедленно, и вполне можно приехать в любой рабочий день.

Не откладывая дело в долгий ящик, утром во вторник Степан и Ника уехали в клинику, оставив шато на попечение компании фейри. В этот день гномы решили заняться скульптурой. Братья начали с собак, украшавших верхние и нижние ворота, а затем перебрались на крышу, приводя в порядок горгулий и химер, охранявших шато. После полудня возвратившийся Степан и с ним Дуфф работали в парке – с помощью автомобильной мойки они расчищали лестницы между террасами и отмывали установленные тут и там маленькие статуи, готовя их к встрече с руками гномов. Ника куда-то пропала сразу по приезду, и вместе с ней Руй.

– Месье Дуфф, – оставшись наедине с гоблином, Степан всё-таки решился задать мучивший его вопрос, потому что дуэт тоски и совести за прошедшие сутки стал только сильнее. – Скажите, если человек владеет словом, и использует его намеренно или не намеренно к своей выгоде, к чему это может привести?

Гоблин перестал скрести щёткой гранитного фавна, опёрся о его постамент, и внимательно посмотрел на человека.

– Это слишком расплывчатый вопрос, месье Кузьмин. Так намеренно или не намеренно? И потом, при каких обстоятельствах и какова выгода? В конце концов, если смотреть в широком смысле, то плата песнями для гномов – ваша прямая выгода. Но разве это наносит кому-то вред?

– То есть условие – не нанести вред?

– Опять-таки неверное рассуждение. Если вы примените слово, чтобы защититься от враждебно настроенного фейри или духа – вы ведь нанесёте им вред? И опять это будет ваша личная выгода.

– Хорошо, – Степан поразмыслил, пытаясь переформулировать вопрос. – Есть ли какие-то моральные ограничения в применении слова?

– Нет, – спокойно ответил гоблин. – Вы и сами наверняка это понимаете. Множество прекрасных и множество ужасных вещей творились теми, кто владел словом. Мораль – понятие мыслящего существа, однако у каждого всё-таки свой взгляд на неё, и свои персональные рамки добра и зла. То, что мы – и люди, и фейри – воспринимаем как некий общепринятый стандарт, на самом деле является просто высокой частотой совпадения таких рамок у отдельных личностей. Но ведь всегда из правила были, есть и будут исключения, как в лучшую, так и в худшую сторону.

– А можно лишиться слова?

Дуфф растерянно поскрёб затылок.

– Я о таком никогда не слышал. В конце концов, никто не знает, как именно приходит владение словом. Это может случиться в любом возрасте, или не случиться вовсе, как с большинством людей. Для вас это был путь крови и деревянной фигурки, но нужно понимать, что этот путь в равной степени мог быть или не быть чьим-то ещё. Кстати, сколько вам лет?

– Тридцать семь. А что?

– Просто любопытно. Мой род знавал друидов, которые обретали слово лишь в глубокой старости – и послушников в монастырях, которым слово становилось доступно с юности. Дед и отец рассказывали мне и братьям о владевших словом королевах и крестьянках, охотниках и солдатах. Над этой магией не властны никакие границы и условности. Может быть, она сама – предопределённость, чья-то судьба. А может это просто шанс, который даётся человеку, но не обязательно воплощается во что-то большее.

– А может ли в таком случае слово повлиять на судьбу? – спросил Степан, усаживаясь на парапете лестницы напротив собеседника. – Изменить судьбу другого человека?

Дуфф слегка нахмурился и сунул большие пальцы в карманы своих штанов. Сегодня он опять был в традиционном костюме, оставив джинсы и свитер «Старого Али» в корзине для грязного белья – Ника настояла, что эту экипировку давно пора постирать.

– Мы все так или иначе влияем друг на друга. Но жизнь ведь не строится из правильных или неправильных ответов и выборов. Это всегда «если» и «возможно». Никто не может заявить, что точно знает последствия своих поступков и решений – это лишь предположения, и хорошо, когда предположения в итоге оправдываются. Однако на них может повлиять множество факторов, которые никак не подчиняются предполагающему. Месье Кузьмин, позвольте полюбопытствовать, к чему вы вообще клоните?

Степан почувствовал, как его бросило в жар, и понял, что краснеет. Он потёр ладонью щёку, мельком подумав, что надо бы сегодня побриться, и, наконец, сказал:

– Просто я задумался, что будет, если я ненароком вложу слово в собственные желания. Не получится ли это насилием над чужой волей, чужим выбором? Или