Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

перед будущим. Но глубже, за этим страхом, там горела такая решимость, что мне захотелось немедленно свернуть горы. Или построить еще один завод. Прямо сейчас.

Она улыбнулась. Едва заметно, уголками губ и подмигнула. «Держись, инженер, — читалось в этом взгляде. — Прорвемся».

Отец Серафим вышел вперед. Золотое облачение сияло, делая его похожим на византийского святого, сошедшего с иконы. Он поднял руки, и его голос заполнил пространство храма, густой и мощный, улетающий вверх, к расписанным сводам.

— Благословен Бог наш…

Я стоял, вытянувшись в струну, боясь пошевелиться, чтобы не хрустнула накрахмаленная манишка, не сбился ритм этого священнодействия. Я не был глубоко верующим человеком в своей прошлой жизни, да и здесь вера была скорее данью традиции, чем потребностью души. Но сейчас, в эту минуту, что-то дрогнуло внутри.

Сзади возникло какое-то движение.

Венцы.

Я скосил глаза. Наш Степан, бледный до синевы, держал корону над головой Ани. Руки у него тряслись так, что я всерьез опасался за прическу невесты. Бедняга вцепился в золотой обод, как утопающий за соломинку, и даже не моргал.

Надо мной навис Игнат. Старый служака стоял, как скала, но я чувствовал, как напряжены его мышцы. Венец был литым настоящим золотом, и держать его на вытянутых руках добрых сорок минут — это вам не из ружья палить. Но Игнат держал. Надежно. Как держал оборону «Лисьего Хвоста».

— Исаие, ликуй… — грянул хор.

Отец Серафим взял меня за руку, мою руку накрыл краем епитрахили, а сверху положил ладонь Ани.

Ее рука была не просто теплой, а горячей и живой.

Мы пошли вокруг аналоя.

Первый круг. Второй. Третий.

Я шел и думал о том, что этот круг — символичный цикл. Замкнутый контур. Как система смазки в двигателе. Как оборот колеса. Мы замыкаем нашу жизнь друг на друге, и теперь, чтобы разорвать этот круг, придется ломать хребет самой судьбе.

Мы остановились. Венцы убрали (Степан выдохнул так громко, что на него шикнула какая-то старуха).

Священник посмотрел мне в глаза.

— Согласен ли ты, Андрей, взять рабу Божию Анну в жены?

Вопрос был риторическим. Формальностью. Но в тишине собора он прозвучал как выстрел стартового пистолета.

Я набрал в грудь воздуха.

— Да!

Слово ударилось о каменные стены, метнулось к куполу, отразилось от икон и вернулось обратно, умноженное эхом. Оно прозвучало громче, чем я рассчитывал, словно я отдавал команду на запуске паровика. Где-то в задних рядах кто-то кашлянул от неожиданности.

Отец Серафим едва заметно улыбнулся в бороду и повернулся к Ане.

— Согласна ли ты, Анна?..

Паузы не было. Ни секунды сомнения и ни тени колебания.

— Согласна.

Ее голос был чистым и ясным, как звук серебряного колокольчика. В нем не было дрожи. Она произнесла это так, словно подписывала самый важный контракт в своей жизни, зная все пункты и принимая все риски.

Шершавый бархат подушечки. Два простых золотых кольца. Гладких, без вычурных камней и гравировок.

Золото было наше. Уральское. С того самого первого самородка, который мы переплавили вместе с надеждами и страхами первых дней. Оно грело пальцы.

Я взял ее маленькую и нежную руку. Надел кольцо. Оно село плотно, как влитое.

Она взяла мою руку. Мои пальцы, огрубевшие, со следами въевшегося мазута, который не брала никакая пемза, дрогнули, когда холодный металл коснулся кожи.

— Венчается раб Божий Андрей рабе Божией Анне…

— Венчается раба Божия Анна рабу Божию Андрею…

Отец Серафим соединил наши руки, накрыл их своей ладонью.

— Господи Боже наш, славою и честью венчай я!

В этот момент, когда его голос взлетел к самой высокой ноте, а хор подхватил это торжествующее «Венчай я!», внутри меня что-то щелкнуло.

Не было никаких молний или небесных знамений. Просто ощущение, будто огромный и сложный барахлящий механизм моей жизни вдруг встал на место. Последний болт закручен. Люфты выбраны. Шестеренки вошли в зацепление.

Я больше не был сам по себе. Я был частью чего-то большего.

— Мужем и женой нарекаю! — провозгласил священник.

Он отступил на шаг.

Мы стояли друг напротив друга.

Вокруг были сотни людей. Губернатор, Демидов, купцы, мои казаки, которые толпились у входа, не смея зайти дальше. Но я никого не видел.

Только ее. Мою жену.

Я наклонился. Она приподнялась на цыпочки.

Поцелуй был коротким, но в нем было больше обещаний, чем во всех клятвах мира. Это была печать.

И тут тишина лопнула.

Кто-то в первом ряду — кажется, это был старый герр Штольц, расчувствовавшийся до слез — хлопнул в ладоши.

Один хлопок. Второй.

И собор взорвался. Люди хлопали. Нарушая все каноны, весь церковный этикет, забыв, что они в храме Божьем, а не в театре. Это была волна искренней и неподдельной радости, которая смыла чопорность и официоз.

Демидов нахмурился было, но потом махнул рукой и… тоже хлопнул пару раз.

Отец Серафим не стал никого одергивать. Он стоял и улыбался так светло, словно только что лично выдал нас замуж за само счастье.

— Свершилось, — шепнула Аня мне в губы, и глаза ее сияли ярче любых изумрудов.

— Свершилось, — выдохнул я.

Мы развернулись и пошли к выходу. Уже не женихом и невестой. Мужем и женой.

Двери растворились перед нами, выпуская на свободу.

Осеннее солнце ударило в глаза. Площадь перед собором кипела. Казаки Савельева с трудом сдерживали людское море. Увидев нас на ступенях, толпа взревела единым голосом.

Шапки полетели в воздух.

— Горько! — орал кто-то басом, перекрывая звон колоколов. Кажется, Игнат.

— Горько! — подхватила площадь. — Ура!

Я посмотрел на Аню.

— Ну что, госпожа Воронова? — усмехнулся я. — Народ требует зрелищ.

— Так дай им зрелищ, господин Воронов, — рассмеялась она, откидывая фату назад.

И я поцеловал ее. Прямо там, на паперти, под улюлюканье толпы, под звон колоколов и сияние уральского солнца. Как целует мужчина, который точно знает: это — моё. И я никому её не отдам.

* * *

Фуршет «для своих» мы устроили прямо во дворе дома Степана. Никаких лакеев, никакого хрусталя и прочей мишуры, от которой сводит скулы. Столы сдвинули буквой «П», накрыли простыми льняными скатертями, которые Степан где-то раздобыл по случаю.

Запах стоял умопомрачительный. Пахло жареным мясом, свежим хлебом и дымком. На вертелах, сооруженных Архипом специально для этого дня, румянились бараньи ноги. Игнат лично следил за процессом, периодически поливая мясо каким-то хитрым маринадом из трав и брусники.

— Ну, Андрей Петрович, — прогудел он,