Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

Щелк. Щелк.

На деревянную полку легли зеленые капли изумрудов.

Она положила их не в шкатулку. Она положила их рядом с промасленным ключом и моей логарифмической линейкой, которые уже давно прописались на этой полке, как хозяева.

Изумруды и железо. Красота и труд.

Деталь была такой простой и такой пронзительной, что у меня перехватило дыхание. Это был натюрморт нашей жизни.

Аня обернулась.

Лампа за её спиной создавала вокруг её силуэта золотой ореол. Она смотрела на меня прямо и спокойно, взглядом женщины, которая сделала свой выбор и не жалеет ни о чем. Женщины, которая знает, чего хочет, и знает, что получит это.

— Ты чего замер, инженер? — спросила она с легкой усмешкой, подходя ближе. — Топливо кончилось?

Её голос был низким и теплым, как нагретое дерево.

Я шагнул к ней. Взял её лицо в ладони. Кожа была прохладной после улицы, но губы…

Я погасил лампу.

Темнота накрыла нас мгновенно, но она не была пугающей. Она была своей.

Я обнял её, чувствуя, как она прижимается ко мне всем телом, доверчиво и крепко. Мир за стенами перестал существовать. Остались только мы и темнота.

* * *

Проснулся я не от фабричного гудка и не от грохота «Ерофеича», прогревающего котел под окном. Меня разбудила тяжесть. Теплая и живая тяжесть на груди. Я открыл глаза, но тут же зажмурился, потому что мир еще не был готов меня принять, а я — его.

Рука Ани лежала поперек моей груди. Расслабленная ладонь, тонкие пальцы чуть согнуты. Её волосы, рассыпавшиеся по подушке темным веером, щекотали мне подбородок и шею. Я даже дыхание затаил, боясь спугнуть этот момент. В прошлой жизни (той, что осталась за хребтом Полярного Урала) я просыпался совсем иначе. Часто — под вой ветра, колотящего в обшивку вахтовки. Иногда — от хрипоты рации. И всегда — один. Утро начиналось с рывка, с матершины под нос, с поиска носков и черного, как нефть, кофе, который нужно было влить в себя, чтобы глаза открылись.

Сейчас утро начиналось с женщины. С моей женщины.

Я лежал неподвижно минут десять, слушая её ровное дыхание. Она спала крепко и безмятежно, уткнувшись носом мне в плечо. Щека примята подушкой, губы чуть приоткрыты. Красивая. Господи, какая же она красивая. И вот такая как сейчас, и когда командует механиками или сверкает изумрудами на губернаторских балах. Просто Аня. Моя жена.

Сквозь щели в плотно пригнанных ставнях пробивалось солнце. Тонкие, как лезвия, лучи разрезали полумрак комнаты, рисуя на бревенчатом потолке золотые полосы. В этих лучах плясала пыль. Та самая пыль, которая вчера стояла столбом от плясок.

За стеной прииск уже жил своей жизнью.

— … Тимоха, мать твою за ногу! Куда ты с пустым ведром поперек дороги? Примета дурная! — донесся приглушенный бас, кажется, кого-то из кузнецов.

— Да иди ты, дядь Матвей! Вода нужна…

Стук молотка. Ритмичный и звонкий. Дзынь-дзынь. Кто-то правил инструмент. Перекличка караульных на вышках — ленивая, утренняя.

— Пост первый!

— Второй дремлет!

— Третий зрит!

Аня завозилась, вздохнула глубоко и открыла глаза. Сначала в них было непонимание — где она. Потом взгляд сфокусировался, потеплел, и губы растянулись в сонной, ленивой улыбке.

— Доброе утро, инженер, — прошептала она хрипловатым со сна голосом.

— Доброе, княжна.

— Воды бы… — она попыталась приподняться, но тут же уронила голову обратно на подушку. — Горячей. И много.

— Марфа обещала к шести, — сказал я, глядя на её профиль. — Думаю, самовар уже пыхтит на крыльце.

Мы переглянулись и вдруг рассмеялись. Это было так нелепо и так здорово. Вчера — золотые венцы, епископ в парче, сотни глаз, следящих за каждым движением, пафос, от которого сводило скулы. Сегодня — помятые лица, поиск кипятка и простое человеческое желание умыться.

Я поднял руку. На безымянном пальце тускло блеснуло золото. Простое кольцо, без камней и выкрутасов. Я покрутил его большим пальцем. Непривычно. Металл холодил кожу, но сидел плотно. Как гайка, закрученная на совесть.

— Жмет? — спросила Аня, перехватив мой взгляд.

— Притирается, — ответил я. — Механизм новый, смазки требует, обкатки.

— Обкатаем, — она зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Ты только не потеряй его в шурфе. А то знаю я вас, старателей.

Я сел, спуская ноги на пол. Доски были прохладными.

— Не потеряю. Оно теперь часть конструкции.

Одевались мы быстро, по-солдатски. Никаких фраков и кринолинов. Тот парадный Андрей Воронов, что блистал в Дворянском собрании, остался висеть в шкафу до лучших времен (надеюсь, они наступят не скоро). Здесь был нужен другой человек.

Я натянул привычную льняную рубаху, пахнущую свежестью, влез в штаны из плотного сукна. Сапоги… Мои любимые сапоги с наваренной резиновой подошвой. «Вездеходы» для ног. Мягко пружинят и не скользят.

Аня влезла в свое рабочее платье — темно-синее, без лишних кружев, которое не жалко испачкать маслом или глиной. Волосы собрала в тугой пучок.

— Ну, — она критически осмотрела себя в зеркале. — Похожа я на жену владельца заводов, газет и пароходов?

— Ты похожа на главного инженера, который сейчас пойдет и устроит разнос за падение давления в системе.

— И это тоже, — согласилась она, подмигивая своему отражению. — Пошли. Голод убивает романтику.

Мы вышли на крыльцо.

Осенний воздух ударил в ноздри. Настоящий таежный коктейль: хвоя, прелая листва, дым от костров и едва уловимый запах железа. Утро было ясным и пронзительно чистым. Небо — высокое, бледно-голубое и без единого облачка.

Двор напоминал поле битвы, где армия одержала победу и легла спать прямо на позициях. Опрокинутые лавки, пустые бочонки, валяющиеся тут и там, следы сапог в пыли. Костры уже догорали, лишь кое-где вился сизый дымок.

У коновязи возился Семён. Наш старший мастер. Он таскал ведра с водой, поя лошадей. Увидев нас на крыльце, он распрямился, вытер мокрые руки о фартук и расплылся в широченной улыбке, в которой не хватало пары зубов, но искренности было на троих.

— Доброго утречка, хозяева! — гаркнул он на весь двор.

Слово резануло слух и тут же легло на душу теплым пластырем. Раньше было «Андрей Петрович», «барин», «командир». А теперь — «хозяева». Множественное число. Мы.

— И тебе не хворать, Семён! — отозвался я. — Как ночь прошла? Без происшествий?

— Какое там! — махнул он рукой. — Тихо всё. Медведи и те, поди, от нашего храпа разбежались.