Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

кожаном переплете, с пятнами мазута на обложке. Я раскрыл его на последних страницах. Грифельные наброски, сделанные дрожащей рукой под липой у мадам Дюбуа, смотрели на меня немым укором. Кривые линии, помарки, но идея… Идея была живой.

Четыре такта. Впуск, сжатие, рабочий ход, выпуск.

Это было безумием. Пытаться построить дизель на технологиях начала девятнадцатого века — все равно что пытаться собрать смартфон из ламповых транзисторов. Но у меня не было выбора. Паровики жрали лес и уголь с аппетитом прорвы, они были опасными и требовали воды, которой зимой вечно не хватало, а летом было слишком много, но не там, где надо.

Дверь скрипнула. Аня вошла неслышно, как кошка. Она уже успела переодеться в еще более простое платье и теперь вытирала руки тряпкой.

Она заглянула мне через плечо, увидела эскиз цилиндра с форсункой и тихо присвистнула. Совсем не по-княжески.

— Ты серьезно, Андрей? — спросила она, касаясь моего плеча. — Прямо сейчас? У нас еще гости не разъехались, во дворе гармонь играет, у тебя второй день свадьбы…

— Именно сейчас, Аня. — Я поднял на нее глаза. — Как раз пока они все здесь. Пока они видели наши лампы и верят в чудо. Завтра они разъедутся по своим заводам, и их снова засосет текучка. А мне нужен штурм. Мозговой штурм.

Она посмотрела на чертеж, потом на меня. Усмехнулась.

— Ладно. Штурм так штурм. В этот раз пусть и мозговой, — она лукаво усмехнулась. — Что на повестке?

Я вырвал чистый лист из амбарной книги. Обмакнул перо в чернильницу.

— Три пункта, — сказал я, выводя жирные, крупные буквы.

1. Пламенный мотор. (ДВС).

2. Кровеносная система. (Шланги).

3. Тепло. (Центральное отопление).

Аня пробежалась глазами по списку. Её взгляд зацепился за третий пункт. Она молча взяла со стола карандаш, придвинула к себе черновик и начала что-то быстро считать.

— Если мы хотим греть тепляки, мастерские и школу от одного котла… — бормотала она, кусая губу. — Объём воды… теплоотдача чугунных труб… гидравлическое сопротивление… Андрей, нам понадобится насос, который будет гонять воду принудительно. Самотеком тут не обойтись, слишком большие расстояния.

Я смотрел, как она увлеченно чертит схему разводки труб, и сердце мое пело. Никаких «ах, оставь дела». Сразу в бой. Сразу к цифрам.

— С насосом решим, — кивнул я. — Главная проблема не в насосе. Главная проблема — в гибкости.

Я ткнул пальцем во второй пункт.

— Шланги. Мы научились делать резину для подошв и прокладок. Но нам нужны трубы. Гибкие и армированные, которые держат давление и температуру. Без них мы не соберем систему охлаждения для дизеля — он просто расплавится. Без них мы не сделаем нормальную разводку отопления — лопнет на первом же морозе от подвижек грунта.

Дверь отворилась без стука. На пороге стоял Мирон Черепанов.

Он прошел к столу, кивнул Ане и уставился на мой раскрытый блокнот.

Несколько минут он молчал. Я видел, как бегают его глаза по линиям, разбирая каракули, которые для любого другого были бы бессмыслицей. Поршень. Кривошип. Клапана. Отсутствие котла.

— Это же пушка, — наконец произнес он глухим голосом. — Андрей Петрович, это натуральная пушка.

— Точно, — подтвердил я.

Мирон сглотнул.

Следом зашел Ефим. Отец посмотрел на сына, потом на чертеж. Ему не нужно было объяснять. Он увидел идею сразу, целиком, как скульптор видит статую в глыбе камня. Он только покачал головой — медленно, из стороны в сторону. Но это было не отрицание. Это было изумление перед наглостью замысла.

Контора начала наполняться людьми.

Пришел Раевский. Сюртук на нем был помят, шейный платок сбился набок, но в руках он сжимал свой неизменный журнал, а за ухом торчал карандаш. Летописец был на посту. Он занял стратегическую позицию у окна, приготовившись фиксировать историю.

Ввалился Архип, заполнив собой половину пространства. За ним протиснулся Кузьмич, щуря подслеповатые глаза. Подтянулись бригадиры — Ермолай, Фома, Семён.

Комната загудела. Воздух быстро становился густым от запаха табака — мужики закуривали, не спрашивая разрешения, чувствуя важность момента. Дым слоился в лучах солнца.

Я встал. Взял лист, на котором написал три пункта, подошел к стене и пришпилил его к бревну ножом. Лезвие с хрустом вошло в дерево.

Постучал костяшками пальцев по бумаге.

Тук-тук-тук.

Этот звук сработал лучше любого колокола. Разговоры смолкли мгновенно. Десять пар глаз уставились на меня. Они знали этот тон. Когда командир стучит по бумаге — значит, кончились хороводы и началась работа. Значит, мир сейчас снова треснет по швам и начнет перекраиваться.

Я обвел их взглядом.

— Мужики, — начал я, понизив голос, чтобы они прислушивались. — Свадьба — дело хорошее. Погуляли знатно, спасибо вам за это. Но я вас собрал не тосты говорить. Тосты кончились. Скоро зима.

Я сделал паузу, давая словам осесть.

— Мы научились жечь нефть в лампах. Хорошо. Свет есть. Мы научились ездить по грязи. Отлично. Но «Ерофеичи» жрут уголь и воду, как не в себя. Котлы — это прошлый век. Они тяжелые, они взрываются, они требуют кочегара с лопатой.

Я ткнул пальцем в первый пункт списка.

— Я хочу построить двигатель, который работает без котла. Без воды. И без кочегара. Двигатель, который пьёт ту самую черную жижу, что мы качаем из оврага, и превращает её в силу. Прямо внутри себя.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как жужжит осенняя муха, бьющаяся о стекло.

— Без пара? — недоверчиво переспросил Кузьмич. — Андрей Петрович, окстись. Железо же расплавится.

— Не расплавится, если мы сделаем ему правильные вены, — ответил я, глядя на него. — И вот тут, братцы, начинается самое интересное.

Я взял мел. Обычный кусок белого известняка, которым Тихон Савельевич писал азбуку на грифельной доске в нашей школе. Подошел к стене, где висел большой лист оберточной бумаги, пришпиленный ножом, и провел первую линию.

— Смотрите сюда.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Архипа. Мужики подались вперед, забыв про трубки. Даже Раевский, обычно скептичный, замер с карандашом наготове.

Я нарисовал цилиндр. Простой прямоугольник. Внутри — поршень, соединенный шатуном с коленвалом. Схема была примитивной, как наскальная живопись, но именно такая и была нужна. Если я начну сыпать терминами из двадцать первого века про стехиометрию и адиабатическое сжатие, они решат, что барин перегрелся на солнце.

— Это сердце, — сказал я, тыча мелом в центр рисунка. — Только оно не