Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Главное, чтобы стержни не поплыли, — буркнул Архип, вытирая пот со лба.

Внутри формы находилась сложная конструкция из стержней — специальных вставок из особо прочного песка с крепителем. Они должны были создать полости: цилиндр, каналы охлаждения, масляные магистрали. Если хоть один стержень треснет или сдвинется под напором расплавленного металла — всё, блок в переплавку.

— Не каркай, кузнец, — огрызнулся Кузьмич. — Я эти земли месил, когда ты еще под стол пешком ходил.

Раевский стоял чуть в стороне, прижимая к глазу оптический пирометр. Он выглядел здесь чужеродно, в своем сюртуке и с блокнотом, среди потных мужиков и копоти, но его роль была критической. Кузьмич определял температуру «на глаз», по цвету свечения, а Саша переводил это в градусы для истории и статистики.

— Тысяча двести… — пробормотал Раевский. — Еще мало. Надо тысяча триста пятьдесят минимум, чтобы текучесть была. Каналы тонкие.

Кузьмич сплюнул в песок.

— Учи ученого. Вижу, что густой пока. «Кисель» идет.

Мы ждали еще час. Вагранка ревела, пожирая кокс. Металл внутри плавился, смешивался, превращаясь в «суп», от которого зависело наше будущее.

Наконец Кузьмич кивнул.

— Пора. Пробивай летку!

Архип ударил ломом. Глиняная пробка вылетела, и огненная струя ударила в разливочный ковш. Яркий, нестерпимо белый свет залил литейку, заставив отшатнуться и прикрыть глаза рукой. Жар ударил в лицо плотной, горячей волной, опаляя брови.

Ковш наполнился. Двое рабочих подхватили его на длинных ручках-носилках.

— Пошли, пошли, ножки не волочим! — командовал Кузьмич, идя рядом и словно гипнотизируя металл взглядом. — Ровно лей! Не плюхай!

Металл полился в литник формы. Густой, тяжелый поток. Воздух вокруг дрожал. Из выпоров — отверстий для выхода газов — с шипением вырывались сизые струйки дыма. Это горели связующие вещества в стержнях.

Я считал секунды. Раз, два, три… Если залить слишком быстро — размоет форму. Слишком медленно — металл остынет и не заполнит тонкие каналы водяной рубашки.

— Стоп! — скомандовал Кузьмич, когда металл показался в прибыли. — Зеркальце накрой! Уголька подсыпь!

Рабочие быстро набросали древесного угля на открытую поверхность металла, чтобы он остывал медленнее и питал отливку при усадке.

Всё. Теперь только ждать.

Сутки мы ходили вокруг этой остывающей глыбы песка и железа, как коты вокруг сметаны. Форма была горячей, от неё пышало, как от печки.

— Остыла уже, поди, — который раз говорил Архип на следующее утро.

— Не трожь! — бил его по рукам Кузьмич. — Рано выбьешь — «отбел» пойдет, чугун хрупкий станет, как стекло. Пусть томится. В собственном соку.

Когда наконец дали добро, и рабочие начали разбивать опоку кувалдами, я стоял, скрестив руки на груди, и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

Песок осыпался, обнажая темно-серое, шершавое тело блока.

Кузьмич, вооружившись щеткой, начал счищать пригоревшую землю.

— Ну… — протянул он. — С виду вроде ничего.

Он взял молоток и легонько тюкнул по боку отливки. Звук был глухой.

— Что такое? — напрягся я.

Кузьмич нахмурился. Он полез проволокой в каналы охлаждения. Проволока уперлась.

— Засор? — спросил Раевский.

— Нет, барин. Не засор. — Кузьмич выпрямился, вытирая руки ветошью. — Непролив. Остыл металл. Тонкие стенки, далеко бежать, вот он и встал на полпути. Каналы закрыты.

Я подошел, потрогал шершавый бок. Брак. Столько угля, столько труда, марганец драгоценный — и всё зря. Рубашка охлаждения не пролилась. Запусти такой двигатель — перегреется и заклинит через пять минут.

— Переплавка, — коротко бросил я.

— Говорил я, — заворчал Кузьмич, сплевывая. — Узко там! Как у девки… кхм. Не лезет туда металл самотеком, вязнет! Надо каналы шире делать!

— Шире нельзя, — возразил Раевский. — Стенка цилиндра ослабнет.

— Тогда форму греть надо! — рявкнул старый мастер. — Чтоб как в бане было!

Следующие два дня прошли в лихорадочной подготовке. Форму переделали. Каналы чуть спрямили, убрали острые углы, где металл мог завихряться и терять температуру.

Перед заливкой мы грели опоку так, что к ней подойти было нельзя. Обложили горячими слитками, накрыли железными листами.

— Архип, — сказал я кузнецу. — А что, если центробегом? Раскрутить форму?

— На чём, Андрей Петрович? — Архип скептически посмотрел на меня. — На моём горбу? Это ж бандура в десять пудов. Станок нужен, балансировка. Улетит в стену — убьет кого-нибудь. Ладно еще без чугуна. А когда с ним — так еще и брызги горячие…

Я вздохнул. Верно. Нет у нас пока такой техники. Приходится брать хитростью.

Вторая заливка прошла нервно. Металл плеснул через край, чуть не обварив ногу подмастерью. Кузьмич матерился так виртуозно, что заслушался бы даже боцман пиратского брига. Но залили.

Снова сутки ожидания. Снова этот томительный зуд в пальцах.

Когда сбили песок и очистили отливку, она выглядела идеально. Ровная, серая и тяжелая.

Кузьмич простукал её молоточком. Звон!

— Есть! — выдохнул он. — Пролилось!

Мы потащили блок на свет, к воротам. Я начал осматривать верхнюю плоскость, ту, к которой должна прилегать головка цилиндра.

И увидел её.

Тонкая, едва заметная волосяная линия. Трещина. Она шла от гильзы к краю блока. Прямо по самому напряженному месту.

— Твою мать… — прошептал я.

Архип наклонился, пригляделся.

— Лопнул, зараза.

— Усадку дал неравномерную, — констатировал Кузьмич убитым голосом. — Сверху тонко, снизу толсто. Снизу остывало долго, сверху схватилось сразу. Вот его и порвало. Натяжение металла.

Двадцать атмосфер сжатия. При первом же такте этот блок разлетится на куски, как шрапнель.

Я сорвал с руки брезентовую рукавицу и швырнул её об земляной пол. Пыль взметнулась облачком.

— Да что ж за проклятье-то такое! — заорал я, чувствуя, как отчаяние подкатывает к горлу. — Мы так до весны будем лить! Угля зря палим, времени нет!

Мужики молчали. Они понимали мою злость. Труда жалко.

Мирон Черепанов, который всё это время тихо стоял в сторонке, подошел, поднял мою рукавицу, отряхнул её от пыли и протянул мне.

— Андрей Петрович, — сказал он спокойно, глядя мне в глаза. — Не горячитесь. Железо крика не любит. Третий раз — наш будет. Мы поняли ошибку.

— Какую ошибку, Мирон? Физику не обманешь. Сложная форма. Слишком сложная для литья в землю одним куском.

Тут подал голос Ефим Черепанов, отец Мирона. Он сидел на перевернутом ящике, вертя в руках щепочку.

— А зачем одним куском, Андрей Петрович? — спросил он скрипучим