Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Четыре дня, Андрей Петрович… — прохрипел он. — Четыре дня мы её мучили.

— Это она нас мучила, Мирон, — я опустился рядом с ним, чувствуя, как адреналин отпускает, уступая место усталости. — Но мы её победили.

— В Англии, говорят, станки такие, что сами все делают… — мечтательно произнес Ефим, разглядывая пробитую бересту. — А мы тут на коленке…

— Вот именно, Ефим, — я хлопнул его по плечу. — У англичан есть станки и время. У них есть инженеры в белых перчатках. А у нас — только наше упрямство и алмазы. И вы, Черепановы.

Я посмотрел на них — сначала на отца, потом на сына.

— Вы сейчас стоите десяти их станков. Никакой немец, никакой англичанин не сделал бы это руками. А вы сделали.

Дверь скрипнула. Вошел Раевский. Он увидел нас, сидящих на полу, увидел лужу солярки и пробитую бересту. Всё понял без слов.

Молча достал свой журнал. Подошел к верстаку, где лежала, тускло поблескивая маслом, наша победа.

Он начал зарисовывать плунжерную пару. Штрихи ложились на бумагу ровно и точно. Под рисунком он вывел дату и добавил приписку своим каллиграфическим почерком: «Деталь точнее любого часового механизма, изготовленная в сибирской тайге вручную. Давление впрыска превышено расчетное. Герметичность абсолютная».

Я встал, достал мешочек. Там, на дне, сиротливо перекатывалась серая горстка. Треть от того, что привез Демьян.

Я бережно затянул шнурок и убрал алмазную пыль обратно. Этот порошок теперь стоил дороже золота, которое мы мыли на реке. Золото можно найти. А без этой пыли наш дизель остался бы грудой мертвого железа.

— Теперь корпус, — сказал я. — Сердце мы сделали. Осталось собрать тело.

* * *

Аня стояла посреди бедлама цеха, уперев руки в бока. На щеке у неё красовалась черная полоса мазута, волосы выбились из-под платка, а взгляд был таким, что даже Архип старался лишний раз не попадаться ей на глаза.

— Тяни, Прошка! — командовала она. — Ровнее! Не мотай как портянку на ногу! Это вена для двигателя, а не тряпка!

Прошка и Сенька, наши мастера по резиновым делам, пыхтели у верстака. Технология выглядела со стороны примитивно, но дьявол, как всегда, крылся в деталях.

Стальной прут — дорн — густо намазывали свиным салом. Сало шипело, плавилось от тепла рук, но создавало ту самую пленку, благодаря которой резину потом можно было снять, а не отдирать зубами.

— Теперь ленту, — Аня кивнула на длинную полосу сырой резины, которую только что раскатали вальцами. — Внахлест. Плотно. Чтобы воздух не попал. Попадет пузырь — рванет к чертям.

Парни начали обматывать прут. Черная лента ложилась виток к витку, блестящая и липкая.

— Стоп! — крикнула Аня, подлетая к верстаку. — Слабина! Переделать.

— Анна Сергеевна, да тут всего чуть-чуть… — заныл Сенька.

— Чуть-чуть считается, когда сахар в чай сыпешь. А здесь давление. Разматывай.

Сенька тяжело вздохнул, но спорить не стал. Переделали.

Дальше шла пенька. Обычная конопляная веревка, пропитанная той же мазутной смесью. Она должна была стать скелетом нашего шланга, его мышцами.

— Туго плети! — наставляла Аня, пока пальцы парней мелькали, как у заправских кружевниц, только вместо тонких ниток была грубая бечева. — Это корсет. Он должен держать давление, как плотина воду.

У меня невольно дернулся уголок рта. Корсет. Видимо, воспоминания о мадам Дюбуа и её пыточных инструментах давали о себе знать даже здесь, среди железа и мазута.

Первая партия из шести шлангов, похожих на толстых черных змей, отправилась в земляную печь.

Это было нехитрое сооружение — яма, обложенная кирпичом, с топкой сбоку. Температуру там держали «на глазок», но Аня притащила свое ноу-хау. Медный стержень с насечкой.

Она сунула его в отдушину, подождала минуту, вытащила. Медь потемнела до определенного оттенка.

— Мало, — констатировала она. — Подкинь угля, Архип. Градусов десять не добираем.

Архип, ворча что-то про «аптекарские весы» и «женские капризы», швырнул в топку лопату антрацита.

Шесть часов ожидания тянулись, как зубная боль. Мы ходили кругами, пили чай, который казался на вкус как та самая резина, и смотрели на солнце.

— Вынимай!

Дверцу открыли. Пахнуло жаром и серой.

Шланги были горячими и упругими на ощупь. С дорнов их сбивали киянками. Сначала шло туго, резина скрипела, сопротивлялась, но сало сделало свое дело — с громким «чпок!» стальной прут вылетел из первого шланга.

Аня тут же схватила еще дымящееся изделие, заглянула внутрь.

— Зеркало, — удовлетворенно кивнула она. — Гладкое, как лед. Ну что, на испытания?

Мы притащили ручной насос — тот самый, которым опрессовывали котлы. Натянули шланг на штуцер, затянули проволокой (хомутов нормальных пока не было).

— Давай воду, — скомандовал я.

Сенька налег на рычаг.

— Держит… — комментировал Раевский, стоя с блокнотом.

Шланг лежал на столе, черный и спокойный.

— Качай еще…

Шланг чуть напрягся, расправился, как сытая пиявка.

— Не выдержит…

БАХ!

Звук был мокрым и хлестким, как удар кнутом по луже.

Меня обдало брызгами с ног до головы. Грязная, ржавая вода из насоса ударила фонтаном, заливая чертежи, верстак и Анино платье.

Шланг лопнул посередине. Его раздуло пузырем, пенька не выдержала, разъехалась, и резина сдалась.

В наступившей тишине было слышно только, как капает вода с моего носа на пол.

Сенька втянул голову в плечи, ожидая разноса.

Аня медленно вытерла лицо рукавом, размазывая мазут по щеке еще гуще. Убрала пальцем какую-то черную крошку, попавшую на губу.

— М-да, — сказала она спокойно, глядя на рваные лохмотья резины. — «Корсет» слабоват. Одного слоя мало. Пенька поползла.

Она повернулась ко мне. В глазах не было ни расстройства, ни паники. Только расчет инженера, который получил отрицательный результат эксперимента.

— Андрей, ты прав был. Крест-накрест надо. Диагональ.

— Прав, — кивнул я, отжимая полу сюртука. — Физику не обманешь. Один слой работает на растяжение в одну сторону. Давление ищет слабину и находит. Нужна сетка.

Вторая попытка началась с утра.

Теперь Сенька и Прошка пыхтели вдвое усерднее.

— Угол девяносто! Прямой! — командовала Аня, стоя над ними с транспортиром (школьным, деревянным, конфискованным у Тихона Савельевича). — Не шестьдесят, не сто! Девяносто! Это равновесие сил!

Первый слой мотали слева направо. Второй слой — справа налево. Получилась жесткая, плотная рубашка, похожая на «чулок», в который затягивают ногу при переломе.

Снова