Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 7 - Ник Тарасов

— Завтра я пойду в кузницу к Архипу. Сама. Буду стоять над душой, пока он первую партию рукавов не запечет. Знаю я его: начнет с дорнами мудрить, потом решит, что пеньку надо по-особому крутить… Мне нужен результат, а не творческий поиск.

Я сидел на стуле и смотрел на нее. В тусклом свете лампы она выглядела уставшей, но невероятно красивой. Моя жена. Мой главный инженер. Человек, который думает о шлангах, пока я витаю в облаках дизелестроения.

— Ты моя правая рука, Аня, — сказал я серьезно. — Без тебя я бы тут закопался в деталях и забыл про главное.

Она улыбнулась, и усталость на миг отступила.

— Мы просто делим нагрузку, Воронов. Ты тянешь вверх, я держу фундамент.

— Тогда давай закрепим диспозицию, — я снова стал серьезным. — Я беру на себя Черепановых и блок цилиндра. Отливка такой штуки — это искусство, там каждый пузырек воздуха — приговор. Буду жить в литейке. Ты — курируешь шланги, котел и всю теплосеть. Если к холодам батареи не заработают, зимой придется топить по старинке.

— А Раевский? — спросила она.

— А Саша пусть пишет. Документация, чертежи, отчеты для Николая. Он в этом дотошный. И радиосвязь. Пусть наладит канал между нами и Фомой, чтобы мы не гонцов гоняли, а морзянкой перестукивались. Можно через Тагил, так проще будет. Пусть подумает, в общем.

Аня кивнула.

— Кстати, про связь. На Невьянский нужно отбить депешу. Одной керамикой мы сыты не будем, Елизар хоть и старается, но его горшки такой напор нефти не выдержат, да и возить их неудобно. Бьются.

— Бочки? — спросила Аня.

— Бочки. Железные, клепаные или сварные, если там освоят. Пусть в Невьянске начинают катать металл и делать тару. Нам нужно много емкостей. Сотни. Нефть идет потоком, тепляки работают, а хранить негде.

— Сделаем. Сейчас напишу текст.

Я придвинул лист бумаги.

«НЕВЬЯНСК. СРОЧНО НАЧАТЬ ПРОИЗВОДСТВО ЖЕЛЕЗНЫХ БОЧЕК ПОД НЕФТЬ. ОБЪЕМ ДВЕСТИ ЛИТРОВ. ЧЕРТЕЖИ ПЕРЕДАМ С КУЗЬМОЙ. НАЧИНАЙТЕ ЛИСТОВОЕ ЖЕЛЕЗО ДЕЛАТЬ. МНОГО».

Я задумался и позвал Игната. То, что я хотел озвучить… у любого нормального человека в этом веке глаза на лоб полезут.

— Звали Андрей Петрович? — спросил Игнат, заходя в контору.

— Да, Игнат. Знаю, что только с города, но нужно гонца к Демьяну послать.

— Дак пошлем, раз надо.

— Тогда перепиши, Аня. — Я подал ей кусок листа, где делал пометки что нужно для производства.

Аня прочитала и присвистнула.

— Алмазная пыль? Мы что, решили украшать двигатель стразами?

— Притирка, Аня. Плунжерная пара. Сталь по стали. Чтобы добиться микронного зазора и зеркальной поверхности, никакой наждак не поможет. Только алмаз. Мы будем тереть эти детали, пока они не срастутся на молекулярном уровне.

— Демьян решит, что ты спятил, — хмыкнула она. — Сначала керосин вместо масла, теперь алмазы молотком крошить.

— Пусть привыкает Демьян. Он знает: если я прошу пыль от звезд, значит, она нужна, чтобы запустить телегу. Да и не осилят молотки алмазы крошить…

Я подписал бланк, промокнул чернила и загасил лампу. Комната погрузилась в темноту, лишь квадраты окон серели в лунном свете. Целый день провели в конторе, получается. В воздухе остался запах сгоревшего керосина и сладкого сбитня.

Мы вышли на крыльцо.

Ночь навалилась сразу — холодная и пронзительная, настоящая осенняя. Небо было таким чистым, что звезды казались колючими ледяными крошками, рассыпанными по черному бархату. Млечный Путь висел над тайгой огромным мостом.

Внизу, у уже почти догоревших костров, было тихо. Лишь где-то у казарм кто-то негромко, душевно выводил песню. Не пьяную, а тягучую и грустную. Прииск засыпал. Завтрашний гудок поднимет всех ни свет ни заря, и начнется новая гонка.

Я обнял Аню за плечи, чувствуя, как она дрогнула от ночной свежести, и притянул к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь, пряча нос от холода.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо сказал я, глядя на темные силуэты вышек.

— О чем? О том, что плунжер заклинит?

— Нет. Я думаю о том, что это был лучший день в моей жизни. Не из-за свадьбы, не из-за поздравлений. А вообще. И знаешь… завтрашний будет еще лучше.

— Почему? — её голос звучал глухо через ткань сюртука.

— Потому что завтра мы начнем делать невозможное. По-настоящему невозможное. Дизель, теплосеть, Алтай… Это же безумие, если подумать.

Она подняла голову и посмотрела мне в глаза. В звездном свете её лицо казалось бледным и строгим.

— Мы всегда делаем невозможное, Андрей. Вся твоя жизнь здесь — это сплошное невозможное. Просто раньше ты делал это один, сжав зубы. А теперь — нет.

Она сжала мою руку.

— Пошли спать, инженер. Завтра тяжелый день. Нам нужно перевернуть мир, а это лучше делать выспавшись.

Мы вошли в дом. Дверь захлопнулась, и тяжелый засов встал на место с глухим стуком, отрезая нас от тайги, от звезд и от этого девятнадцатого века.

* * *

С момента свадьбы прошла неделя, и воздух на прииске изменился. Праздничный угар выветрился вместе с дымом костров, оставив после себя лишь легкую головную боль у самых нестойких и гору пустых штофов за баней. Снова настало время железа и огня.

Я вышел во двор, на ходу застегивая тулуп. Ночи стали холодными, осень подкрадывалась незаметно, дыша инеем на пожухлую траву. У литейки уже суетились тени. Кузьмич, похожий на древнего лешего в своем прожженном кожаном фартуке, что-то орал подручным, размахивая длинной шуровкой. Архип, огромный и мрачный, как скала, таскал корзины с шихтой, засыпая их в жерло печи.

— Раздувай! — гаркнул Кузьмич. — Не жалей ветра! Ему дыхание нужно, а не зевота!

Меха ухнули, и из трубы вырвался столб рыжего пламени с искрами.

Я подошел ближе. Вагранка гудела, набирая жар. Это был примитивный, но чертовски эффективный зверь, которого мы собрали из кирпича и железных стяжек. Сегодня мы кормили его особенной диетой. Чугун — наш, уральский, серый. Лом стали — для вязкости. И тот самый марганец.

— Андрей Петрович, — Кузьмич заметил меня, но не отвлекся от созерцания летки. — Готовы мы. Форма просохла, звонкая стоит.

В углу цеха, на песчаной подушке, возвышалась опока. Громоздкий ящик, стянутый болтами. Внутри него пряталась пустота, которая должна была стать сердцем дизеля. Форма была песчано-глинистая, высушенная до каменной твердости. Мы сушили её трое суток, разводя