Выжить в битве за Ржев. Том 3 - Августин Ангелов

— Ты это… Клавдию-то видел?

— Видел во время боя, — коротко ответил Ловец. — Она в траншее, раненых перевязывала.

— Зайди к ней перед уходом, — посоветовал Майоров. — Девка она хорошая. Да и ты ей, видать, запал в душу. Спрашивала она о тебе.

Ловец кивнул и пошел к медпункту.

* * *

Клавдия стояла у входа в блиндаж, где разместили раненых. На каком-то ящике она скатывала серые, только что проваренные в очередной раз в кипятке бинты, местами разодранные, видавшие виды. Пальцы ее распухли, лицо выглядело усталым, но глаза светились тем же огнем, что и во время боя. Увидев Ловца, она встала, отряхнула шинель.

— Я ухожу, — сообщил Ловец. — Нам приказали двигаться дальше.

Клавдия кивнула, принимая это как должное. Подошла ближе, остановилась в шаге.

— Ты только береги себя, капитан, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты мне нужен живой.

— И ты будь осторожна, — ответил он. — Я вернусь. Обещаю.

Она вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось.

— Знаю, что вернешься. Ты из таких, что всегда возвращаются.

Она шагнула вперед, обняла его, прижалась на мгновение, потом отстранилась, чмокнула в щеку и легонько подтолкнула в спину:

— Иди. Дела ждут. А я тут, с ранеными. Буду ждать.

Ловец кивнул, развернулся и пошел к своим, чувствуя на щеке тепло ее губ и понимая, что теперь у него есть здесь еще одна причина жить и возвращаться.

Отряд собирался быстро. Десантники строились, проверяли оружие, грузили на волокуши боеприпасы. Смирнов уже составил список личного состава, Панасюк распределял боеприпасы, готовил к транспортировке пулеметы, Ковалев с разведчиками ушел вперед — прокладывать путь. Семерых раненых пришлось оставить на попечение Клавдии, и партизанского фельдшера. Еще троих десантников похоронили.

— Почти готовы, товарищ капитан! — доложил Смирнов. — Только лыжи осталось надеть.

Ловец обвел взглядом свой отряд — тех, с кем прошел уже не один бой, кого выучил своим методам, кому доверял, как самому себе. Потом посмотрел на позиции, где оставались Майоров, Зимин, Клавдия. Где-то там, за лесом, уже готовились к новым атакам немцы, но здесь, на этом клочке земли, эти люди будут стоять насмерть, пока не получат приказ отступать.

Ловец уже собрал отряд, десантники крепили лыжи ремнями к валенкам, готовясь выходить, когда со стороны позиций где разместились партизаны донесся шум. Послышались крики, женский плач, грубые мужские голоса. Ловец нахмурился и, приказав Смирнову проконтролировать последние сборы в дорогу, направился туда.

За развалинами часовни, возле старого погоста, где немцы устроили свой склад в старых могилах, собралась толпа. Партизаны Зимина что-то решали, галдели, слышалась ругань. В центре круга на коленях на снегу трое — те самые мужики, что вылезли из подпола сгоревшей деревни. Молодая женщина стояла поодаль, прижимая к себе ребенка, и плакала навзрыд. Старуха, ссохшаяся в комок, молчала, только губы ее шевелились — то ли молитву читала, то ли проклятия шептала.

А трое мужиков, — плотный бородач и двое помоложе, его сыновья, — стояли на коленях со связанными за спиной руками. Лица у них были белые, в глазах — животный страх.

— Что случилось? — спросил Ловец, подходя к Зимину.

Тот стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на пленных с холодным презрением.

— А вот, капитан, полюбуйся, — кивнул он. — Гости дорогие. Полицаи.

— Полицаи? — переспросил Ловец. — Те самые, что из подпола вылезли?

— Они самые, — подтвердил Зимин. — Мои ребята их опознали. Этот, — он ткнул пальцем в бородача, — не пасечник Елистратов, а Игнат Пархоменко. До войны колхозный счетовод. Приехал к нам в начале тридцатых с Украины. От засухи его семья бежала, от голода. Так колхозники их приютили. А когда немцы пришли, он сам вызвался старостой. Сыновей своих пристроил в полицаи. Они вместе с карателями деревни жгли, людей расстреливали. Вон в Ладном, где мы сейчас стоим, всех расстреляли — их рук дело вместе с немцами. Документы у семьи пасечника взяли, которого сами же и убили…

Женщина с ребенком зарыдала громче, запричитала:

— Не виноватые мы! Немцы заставили! Силушкой заставили, грозили расстрелять, ежели не пойдем к ним в услужение!

— Молчи, сука! — рявкнул один из партизан, коренастый мужик с перевязанной рукой. — Твой братец мою сестру с детьми в сарае запер и поджег! Я его своими руками задушил бы, да командир не велит, хочет все по закону…

Он шагнул к пленному, замахнулся прикладом, но Зимин властным жестом остановил его.

— Не спеши, Степан. Сейчас суд будет.

Ловец обвел взглядом собравшихся. Партизаны произносили проклятия, грозили кулаками в сторону связанных полицаев. Свирепые выражения их лиц выражали готовность мгновенно покарать предателей. Но, командира ослушаться они не решались.

— Судите их? — спросил Ловец.

— А чего тянуть? — ответил Зимин. — Военное время. Факты налицо. Свидетели есть. Мои люди их хорошо знают, многие из местных. Эти гады столько крови попили, что им одна дорога — на осину.

Бородач, услышав приговор, дернулся, попытался встать, но его прижали к земле.

— Помилуйте! — закричал он. — Я ж вам помог! Я ж сказал, что немцы на погосте еще и склад с едой прячут! Если б не я, вы б никогда не нашли!

— Нашли бы, — спокойно ответил Зимин. — Не только ты об этом сказал, немцы пленные тоже разговорились… А ты, Игнат, не думай, что служба оккупантам тебе простится за одну подсказку. Ты людей своих продавал, соседей выдавал, девок немцам поставлял. Ты не просто полицай, ты настоящий разбойник.

Старший из сыновей с испуганным лицом и трясущимися губами, вдруг заговорил:

— Я не хотел! Батя заставил! Простите, братцы, век буду Бога молить!

— Бога? — переспросил партизан Степан. — А когда ты моего друга Семена Кузнецова пытал, ты Бога не вспоминал? А когда его жену насиловали всей кодлой, вы Бога не боялись?

Младший сын замолчал, опустил голову. Понимал, что оправданий нет.

Зимин посмотрел на Ловца:

— Что скажешь, капитан? Ты человек из НКВД, тебе по должности положено судить.

Ловец помолчал. С одной стороны, юридически все было правильно — полицаев полагалось судить военным трибуналом. С другой — где здесь, в лесу, взять настоящий трибунал? А отпустить их нельзя — завтра же убегут к немцам, приведут карателей, устроят диверсии…