Бумажная империя 7. Финал - Сергей Жуков

заправлял чужие постели, потому что так было написано на листе бумаги. Через несколько секунд его глаза прояснились и он ошарашенно огляделся по сторонам, явно не понимая, что только что произошло и почему он стоит по стойке смирно с чужим одеялом в руках.

— Это родовой дар императорской семьи, — произнёс сержант. — Рукописный приказ. Я слышал о нём от деда, но думал, что это сказки.

— Не сказки, — ответил я.

Повисла долгая тишина. Преображенцы переглядывались, переваривая увиденное. И тут ефрейтор, всё это время молча сидевший на своей койке посередине казармы, медленно поднялся и подошёл ко мне. Он остановился в шаге, внимательно посмотрел мне в лицо, склонив голову чуть набок, и негромко произнёс:

— А ведь если присмотреться, парни, он чертовски похож на Императора.

И по казарме прокатился ропот — но уже совсем другой, чем тот, что встретил меня полчаса назад.

***

Поместье Распутиных

Алиса сидела на диване в гостиной, поджав под себя ноги и листая свежий номер «Голоса улиц». Отец сидел в кресле напротив с бокалом виски и делал вид, что читает финансовый отчёт, хотя на самом деле уже несколько минут наблюдал за дочерью поверх бумаг.

— Пап, ты видел это? — Алиса подняла газету и развернула обложку к нему.

Распутин отложил отчёт и посмотрел. На обложке специального выпуска “Голоса улиц” был портрет Даниила Уварова. Но не фотография и не рисунок одного художника, а нечто совершенно иное: десятки маленьких фрагментов, каждый из которых был нарисован отдельным автором газеты в своей колонке, а вместе они складывались в единое лицо. Кто-то нарисовал глаз, кто-то – линию подбородка, кто-то – прядь волос. Стили были разными: от аккуратного карандашного наброска до фрагмента фотографии. И именно эта разнородность делала портрет живым, настоящим, непохожим ни на что.

Поперёк обложки шла надпись: “Народный человек года”

— Юсупов – гений, — сказала Алиса, рассматривая обложку. — Каждый автор сделал свой фрагмент, не зная как выглядят остальные, а редакция собрала всё в единый портрет. Это же невероятно – десятки незнакомых друг с другом людей, объединённых одним человеком.

— Хитро, — согласился Распутин, отпивая виски. — И как реакция?

— Утренний тираж разобрали за два часа, — Алиса перевернула страницу. — Юсупов запустил допечатку, но говорят, что и она закончится к вечеру. Люди передают газету из рук в руки, фотографируют обложку, вешают в витринах магазинов. Полиция пыталась изъять тираж из нескольких точек, но продавцы просто прятали газеты под прилавок и доставали, когда те уходили.

— А что Роман Юсупов? — спросил Распутин.

— Бесится, — коротко ответила Алиса. — Его юристы пытались заблокировать выпуск через суд, обвинив в нарушении авторских прав на формат журнала “Время”. Но суд отказал, потому что газета и журнал – разные форматы изданий, а портрет из колонок не попадает ни под одну статью об авторском праве. Павел Алексеевич, видимо, предусмотрел это заранее.

Распутин усмехнулся. Он знал Юсупова достаточно хорошо, чтобы понимать: тот предусмотрел не только это.

Алиса снова посмотрела на обложку. Её взгляд задержался на портрете чуть дольше, чем следовало бы для делового интереса. Она провела пальцем по контуру лица, собранного из десятков изображений, и чуть нахмурилась, словно пытаясь вспомнить что-то, что ускользало при каждой попытке ухватить.

— Странно, — тихо произнесла она.

— Что странно? — осторожно спросил Распутин.

— Не знаю, — Алиса пожала плечами. — Иногда я смотрю на него и чувствую что-то, чему не могу найти объяснение. Не восхищение, не уважение, а что-то другое. Как будто я забыла что-то важное, связанное с ним, и никак не могу вспомнить что именно.

Распутин молча смотрел на дочь. Его пальцы чуть крепче сжали бокал, но лицо осталось невозмутимым.

— Наверное просто устала, — Алиса тряхнула головой и перевернула страницу. — Кстати, тут внутри интересная колонка от бакалейщика из его района. Виктора Наумовича, кажется. Он написал про то, как Уваров помог его лавке и всему кварталу. Очень трогательно, хоть и с ошибками через каждое второе слово.

Она улыбнулась и начала читать вслух отрывок из колонки Виктора Наумовича, в которой тот с присущей ему горячностью описывал, как “Даниил Александрович возродил наш район из руин, не побрезговав обычными людьми, которых аристократы и за людей-то не считают”. Стиль был корявый, пунктуация отсутствовала, а слово меценат” было написано тремя разными способами на протяжении одного абзаца, но искренность била через край.

— Удивительный человек, — негромко произнёс Распутин, глядя не на газету, а на дочь.

Алиса подняла глаза:

— Ты о бакалейщике или о Данииле?

— О Данииле, — ответил Распутин и в его голосе было что-то, чего Алиса не смогла расшифровать. — Удивительный человек. Думаю, мы ещё не раз убедимся в этом.

Алиса хмыкнула, вернулась к чтению и больше не поднимала глаз. А Распутин сидел в своём кресле, допивал виски и думал о том, как много его дочь не знает. О Данииле, о себе, о кольце с сапфиром на своём безымянном пальце, происхождение которого она так и не смогла вспомнить.

И о том, что человек на обложке этой газеты стёр ей память не потому что хотел, а потому что любил. И что однажды, когда всё закончится, она об этом узнает. И Распутин очень надеялся, что к тому моменту у него будет достаточно виски, чтобы пережить то, что за этим последует.

Глава 16

Дом на Арсенальной набережной

Нестеров стоял у знакомой двери и прислушивался. Тишина. Он позвонил – никто не открыл. Постучал – тот же результат. Квартира была пуста и давно нежилая: пыль на дверной ручке, потускневший глазок, рекламные листовки, торчащие из-под двери.

Он направился к выходу из дома, но в лифте к нему сел кряжистый дедок. Тот самый. через которого Александр передал Даниилу ключ от тайной комнаты в поместье Волченко.

— Уварова ищешь? — сузив взгляд, спросил дед.

— Вы знаете где он? — вопросом на вопрос ответил тот.

Дед хмыкнул:

— А тебе зачем?

Нестеров мысленно пожал плечами. Он никогда не стеснялся