Лекарь Фамильяров. Том 5 - Виктор Молотов

По эмпатии от него пришло ленивое, сытое:

«Помню тебя… руки тёплые… можно ещё поспать?».

Мои пальцы нащупали шов под шерстью, ровный, плотный, уже затянувшийся молодой кожей. Края сошлись идеально, рубцовой ткани минимум. Я навёл браслет: пульс Ядра стабильный, резерв семьдесят восемь процентов, электрические каналы работали штатно.

— Идеально, — сказал я и почесал Грома под подбородком. Кот прижмурился, по эмпатии пришло довольное «чешут… хорошо…», и разряды на шерсти стали мягче, ритмичнее. — Шов зажил, Ядро стабильное, можете не переживать. Витамины пропейте ещё неделю, мазь уже не нужна. И если начнёт искрить сильнее обычного, тогда ко мне.

Светлана кивала и прижимала ладонь к груди.

— Спасибо вам, — сказала она. — Я тогда думала, он не выживет. Когда увидела эту арматуру…

— Гром крепкий, — я убрал кота обратно в переноску, и он свернулся калачиком, уложив хвост на нос. — И Ядро у него сильное. С таким запасом энергии он ещё долго будет гонять голубей.

Светлана расплатилась и ушла. Дверь закрылась, и я повернулся к Ксюше.

— Грома она выписала правильно, Мих, — Саня подал голос из-за двери стационара. — Он тут всех достал. Искрил, шипел, а Пухлежую хвост прижёг. Ксюшка его и выгнала, от греха.

— Я его не выгоняла! — Ксюша покраснела. — Я его выписала по медицинским показаниям!

— По показаниям Пухлежуйного хвоста, — уточнил Саня, и Ксюша запустила в него колпачком от ручки.

Я усмехнулся, закрыл кассу и отправил обоих по домам.

* * *

В квартире пахло жареной картошкой и было тихо. В прихожей я разулся, повесил куртку и прислушался. Из кухни тянуло теплом, под дверью лежала полоска света, и слышалось тихое позвякивание, кто-то убирал посуду.

Я прошёл по коридору, и дверь кухни открылась.

Олеся шла навстречу с полотенцем в руках, вытирая пальцы. Волосы распущены и лежали на плечах мягкой волной. На ней был тонкий хлопковый халатик выше колен, перехваченный пояском. Ноги босые, на запястье тонкий браслет, который я раньше не замечал.

Мы остановились друг напротив друга в узком коридоре. Между нами было меньше метра.

— Ужин на столе, — сказала Олеся. — Картошка с курицей, салат в контейнере. Я спать.

Ого! Кто-то закончил свою диету.

— Спасибо огромное, — я отступил к стене, давая ей пройти. — Ты чудо, Олесь.

Олеся остановилась. Повернулась ко мне, и я увидел лукавый прищур, от которого у меня каждый раз сбивался внутренний хронометр. Уголок её губ приподнялся.

— Если бы пришёл пораньше, мы бы поболтали, — сказала она. — А сейчас я уже засыпаю на ходу. Так что, Покровский, не обессудь.

Она качнула полотенцем и добавила мягче:

— Спокойной ночи, Миш.

— Понимаю. Спокойной ночи.

Олеся прошла мимо, и тонкий хлопок халатика мазнул меня по локтю. Дверь её комнаты закрылась с тихим щелчком, и коридор опустел.

Я зашёл на кухню.

Тарелка с картошкой стояла на столе, накрытая другой тарелкой. Рядом контейнер с салатом и записка на салфетке: «Бок мазал? Я проверю. О.» Почерк круглый, с завитушкой на заглавной «О».

Я усмехнулся, сунул записку в карман, разогрел картошку в микроволновке и сел за стол. Кухня была пустая и тихая, капал кран, гудел холодильник, и от жареной картошки шёл пар.

Я ел медленно и чувствовал, как за день накопившееся напряжение уходит из плеч, из затылка, из ноющего бока. Олесина кухня работала лучше любого транквилизатора. Может, ей стоило запатентовать свой метод, «Терапевтический ужин Олеси, одна порция заменяет два часа сна».

Когда доел, убрал тарелку в раковину и уже потянулся к выключателю, и взгляд зацепился за прихожую. Обувь. Мои ботинки, Олесины кроссовки. И всё.

Ботинок Кирилла не было.

Я задумался. Кирилла я действительно не видел уже дня три. Ни утром, когда уходил, ни вечером, когда возвращался. Его куртка висела на крючке, видимо, вторая, зимняя, он взял другую. Кружка с логотипом салона связи стояла чистая на полке.

Олеся одна в квартире. И я тоже здесь.

Я выключил свет на кухне, прошёл по коридору и остановился у двери Олесиной комнаты. Свет из-под двери не горел. Стучать было глупо, и идти мимо тоже казалось неправильным, потому что вопрос про Кирилла жёг мне язык по причинам, которые я предпочитал не анализировать.

Тихо постучал костяшками.

Тишина длилась секунды три, и я уже решил, что она спит, когда из-за двери донеслось:

— Войди.

Голос спокойный и ясный, она не спала.

Я приоткрыл дверь.

Олеся сидела на кровати, поджав ноги, с телефоном в руках. Экран подсвечивал ей лицо снизу, выхватывая скулы и ресницы. Халатик чуть разошёлся на коленях, и босые ступни белели на тёмном покрывале. Волосы падали на плечи и на подушку за спиной.

Она подняла на меня глаза. Телефон погас, и в комнате осталась только настольная лампа с абажуром, которая давала мягкий свет. Олеся смотрела на меня, слегка склонив голову, и одна бровь приподнялась.

— С чем пожаловал? — спросила она.

Я привалился плечом к дверному косяку и постарался, чтобы голос звучал ровно.

— Слушай, а Кирилл где? Я его дня три не видел, если не больше.

Олеся убрала телефон на тумбочку и потянулась, закинув руки за голову. Движение было очень естественным, она просто разминала затёкшую шею и совершенно не предназначалось для эффекта. Но эффект оно производило, потому что халатик при этом натянулся, и тело внутри меня мгновенно зафиксировало линию плеч, изгиб шеи и то, как прядь волос скользнула по ключице.

— К родителям уехал, — Олеся опустила руки и устроилась поудобнее, подобрав ноги под себя. — В Тверь. Там ремонт, крышу перекрывают, а отец один не справляется. Кирилл еле из салона отпросился. Вернётся через пару дней.

— Понятно.

Олеся смотрела на меня. Свет лампы ложился ей на волосы, и она выглядела мягкой, домашней и красивой. Под глазами залегли тёмные тени от двенадцатичасовых смен, и кожа на скулах натянулась от усталости.

Она ждала. Я это видел, по тому, как она чуть сдвинулась на кровати, освобождая место у края, и как пальцы легли на покрывало, расправляя складку.

Я посмотрел на синяки под её глазами. На плечи, которые носили подносы. На руки, красные от горячей воды и моющих средств, с потрескавшимися кончиками пальцев от бесконечного протирания столов.

Олеся заслуживала вечера, когда никто от неё ничего не требует. Подушки и тишины.

— Отдыхай, Лесь, —