На Берлин! - Петр Алмазный

— А мы не дадим им отступить, — перебил я. — Кольцо должно быть плотным. Ни одна крыса не должна ускользнуть. Пустите вперед саперов, пусть разминируют, что успеют. Свяжитесь с поляками, чтобы указали места, где немцы заложили взрывчатку. Им же самим потом город восстанавливать.

— Есть, товарищ командующий!

— Как только истечет срок ультиматума и если немецкий гарнизон не сдастся, начнем операцию по освобождению города. Танки на улицы вводить не будем. Задача Фекленко и Кондрусева не давать фрицам выскользнуть из западни. Лукин входит в Варшаву с востока, Филатов — с юга. Коробков, Кузнецов и Голубев держат внешнее кольцо, не дают подойти подкреплениям и срывают попытки деблокирования варшавского гарнизона. Авиация обрабатывает цели по заявкам.

— Вас понял, Георгий Константинович.

— И еще, Герман Капитонович. Издайте приказ о недопущении мародерства и насилия над мирным населением. За эти преступления расстрел на месте. Мы освободители, а не оккупанты.

Маландин козырнул.

— Есть, товарищ командующий.

Северо-Западный фронт. Прибалтика. 9 октября 1941 года.

Генерал-лейтенант Маркиан Михайлович Попов, командующий Северо-Западным фронтом, рассматривал освобожденную Ригу в бинокль из окна здания Ратуши, куда приказал перенести свой штаб.

Над руинами латышской столицы поднимался дым. Немцы взорвали мосты через Западную Двину, заминировали портовые сооружения, цеплялись за каждый переулок, но город удержать не смогли.

8-я армия генерал-майора Любовцева ворвалась в Ригу еще утром 5 октября, и теперь бойцы зачищали последние очаги сопротивления на окраинах. Особенно не щадили латышских добровольцев, воевавших на стороне немцев. Да те и не ждали пощады.

— Что у Федюнинского? — спросил Попов, не отрываясь от бинокля.

Начальник штаба, полковник Покровский, подошел ближе, встал так, чтобы не мешать командующему, но при этом, чтобы тот слышал каждое его слово. Генерал-лейтенант Попов любил четкость.

— 42-я армия вышла к южным подступам Таллина. Немцы обороняют город силами двух пехотных дивизий и остатками 4-й танковой группы. Генерал-майор Федюнинский докладывает, что продвижение затруднено. Противник использует каждый дом, как укрепрайон.

— А что корабли КБФ?

— Корабли Краснознаменного Балтийского флота блокируют Таллин с моря. Кронштадтская бригада морской пехоты высадилась западнее города, перерезав шоссе на Палдиски. Немцы в ловушке.

Попов кивнул, но лицо его оставалось напряженным. Он знал, что немцы в Прибалтике сражаются отчаянно не потому, что верят в победу, а потому что им некуда отступать. За Таллином — море. За морем — Финляндия, которая по большей части советская.

— А что на кенигсбергском направлении? — спросил командующий.

— 8-я армия Любовцева выдвигается к границе Восточной Пруссии. Передовые части уже у города Таураге. Немцы подтягивают резервы из глубинки — свежие ландверные части, фольксштурм, даже полицейские батальоны.

— Фольксштурм? — усмехнулся Попов. — Это еще что такое?

— По нашему — народное ополчение, товарищ командующий. Нестроевики, старики, подростки…

— Народное ополчение? — переспросил тот. — Выходит, дела у фрицев совсем хреновые, если они бросают в бой стариков и подростков.

— Тем не менее они сопротивляются, товарищ генерал-лейтенант. В лесах и болотах засели снайперы, дороги заминированы. Каждый километр дается с боем.

Попов отошел от окна, закурил. С улицы слышались редкие выстрелы. Это штурмовые группы добивали разрозненные подразделения фашистов, не успевших отступить. Те то и дело выкидывали белые флаги.

— Передайте Федюнинскому, полковник, что Таллин должен быть взят в ближайшие двое суток. Любовцеву прикажите форсировать выход к границе. Кенигсберг должен быть наш.

Осажденная Варшава. 9 октября 1941 года.

Грибник не любил рисковать понапрасну. И все-таки порой возникали задачи, выполнение которых нельзя было доверить никому другому. Связь с варшавским подпольем стала одной из них.

Слишком многое зависело от того, удастся ли скоординировать действия Красной армии с теми, кто с 1939 боролся с оккупантами на своей земле. В отличие от французов и разных там бельгийцев, поляки все же славяне и потому не готовы были терпеть бошей у себя в стране.

Он выехал из штаба в Демблине затемно. За рулем трофейного «Опеля» сидел его старый сотрудник сержант Кравченко, с которым они воевали еще в Финскую. Сам майор госбезопасности сидел на заднем сиденье и держал на коленях чемодан с портативной рацией.

На нем была гражданская одежда и обувь, все местного производства, в кармане лежали документы на имя Владислава Ковальского, польского железнодорожника из Лодзи, приехавшего в столицу Генерал-губернаторства повидать родственников.

На передовой их уже ждали. Начальник особого отдела полка, контролировавшего этот участок и еще двое, в гражданской одежде. Особист, понятно, был предупрежден о том, кто прибудет из штаба фронта, поэтому не козырял и не докладывал.

— Вот эти товарищи прибыли за вами, — просто сказал он.

Товарищи были польскими коммунистами. Пожав руки прибывшим, они не задавали вопросов, ожидая, что один из них сам все скажет. Впрочем, начальник особого оперативного отдела фронта тоже не торопился заговорить.

— Jak można zwracać się do pana? — наконец спросил один из них.

— Ковальский, — представился Грибник и добавил по-польски: — Ja do pana Zygmunta też.

— Proszę podążać za nami.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился майор госбезопасности к полковому особисту. — Сержант останется с вами. Если, что он скажет, что делать дальше.

— Есть! — откликнулся особист.

Грибник пожал ему руку и вместе с варшавскими подпольщиками углубился в горелую рощу, которая разделяла наши и немецкие позиции, оставаясь нейтральной полосой, покуда не начался новый бой.

Немцы были рядом. Начальник особого оперативного отдела Западного фронта слышал их приглушенные голоса, замечал даже огоньки сигарет. Часовые курили, не думая о снайперах. По ним не стреляли намеренно, чтобы группа не напоролась на ответный огонь.

Через час, переходившие через линию фронта, были уже в варшавском предместье. Здесь не было сплошной оборонительной линии. Немецкие части не могли себе позволить распылять силы и в их обороне существовали бреши, которыми и воспользовались подпольщики.

Они провели советского гостя через развалины дома, в подвале которого горела керосиновая лампа. За столом сидело несколько человек — в штатском, но явно военной выправки. Один из них, седой, с умным усталым лицом, поднялся навстречу.

— Пан Ковальский? — спросил он. — Я — Зыгмунт, секретарь партийного комитета варшавского подполья.

— Здравствуйте, товарищ Зыгмунт, — Грибник пожал протянутую руку. — Извините за маскарад, но я прибыл по поручению командования Западного фронта, для координации совместных действий по освобождению города.

Седой кивнул, будто заранее знал, кто прибудет. Он указал гостю на дверь, за которой оказалось другое, менее просторное помещение. Здесь не было мебели, не считая, нескольких ящиков. На одном из них стоял чайник и две кружки.

— Мы верили, что придет связной, но не ожидали, что прямиком от