На Берлин! - Петр Алмазный

Совещание затянулось до поздней ночи. Командующий Юго-Западным фронтом заслушал доклады командармов, уточнил задачи механизированным корпусам, отдал распоряжения по артиллерии и авиации. К утру план штурма Перемышля был готов.

Битва за Варшаву. 10 октября 1941 года.

Утро выдалось пасмурным. Низкие облака висели над осажденной Варшавой. Дым от пожаров, не утихавших на окраинах, смешивался с утренним туманом, и казалось, что весь город горит и плавится в золотисто-серой мгле.

Я стоял на наблюдательном пункте в восточном предместье, глядя в бинокль на вражеские позиции. Вчера вечером ультиматум был отправлен. Ответа не было. Неужто Блюментритт решил драться до конца?

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Маландин, протягивая листок. — Радиограмма из штаба Лукина. Немцы запрашивают парламентеров.

— Надо же, — хмыкнул я, опустив бинокль, взял у него листок, пробежал глазами. — Видать, образумились фрицы.

— Похоже на то, Георгий Константинович. Блюментритт предлагает провести переговоры о капитуляции.

Я усмехнулся.

— Предлагает? — удивился я такой наглости. — Может, этот австрияка еще собирается торговаться?.. Передайте ему, что ультиматум — это не предложение, а приказ. Он либо сдается со всем своим штабом и остатками гарнизона, либо все они уничтожаются.

— Блюментритт просит гарантий для раненых и офицерского состава.

— Посмотрим, да и то при условии, что сдадутся немедленно и без боя. Передайте, что через два часа ждем их парламентеров в Праге. Должны приехать на одной машине, с белым флагом и без охраны.

— Есть, товарищ командующий.

В условленное место, на разбитый перекресток выехал немецкий «Хорьх» с белым флагом на капоте. Машина остановилась в сотне метров от наших позиций. Из нее вышел офицер в генеральской фуражке, который поднял руки, показывая, что безоружен.

— Пусть подходит, — приказал я.

К парламентеру направились Лукин и Маландин. Я оставался в стороне, наблюдая в бинокль. Переговоры велись минут двадцать. Судя по жестам, они оказались непростыми. Наконец, парламентер удалился. Переговорщики с нашей стороны вернулись на мой НП.

— Немецкий переговорщик, генерал Эркхарт, дал согласие, Георгий Константинович, — доложил начштаба. — Через два часа немецкие части начинают выход из города. Раненых будут выносить в отдельной колонне.

— Организуйте прием пленных, Герман Капитонович, — приказал я. — Фильтрационные лагеря, полевые кухни, и осмотр в медсанбатах. И проверяйте каждого, чтобы не было никаких диверсантов в форме капитулирующих.

— Есть.

Я уже повернулся, чтобы вернуться в штаб, когда на западной окраине города, откуда должны были выходить немцы, раздалась стрельба. Сначала редкая, потом плотная, переходящая в беспорядочную пальбу из автоматов и винтовок.

— Что там? — спросил я.

Лукин, который после переговоров с Эркхартом, не проронил ни слова, взял трубку полевого телефона. И правильно, ведь огонь велся в его зоне ответственности. Выслушав доклад одного из своих подчиненных, он доложил мне:

— Товарищ командующий, сообщают, что на колонну немцев, готовящихся к сдаче, напали неизвестные. Открыли огонь из укрытий. Есть убитые и раненые. Немцы залегли, отвечают.

— Кто, черт побери? — рявкнул я. — Какая сука стреляет?

— Похоже, поляки, Георгий Константинович, — ответил командарм. — Националистическое подполье.

Я выругался. Этого еще не хватало. Немцы готовы сдаться, и в этот момент кто-то решает сыграть свою игру. Если Блюментритт подумает, что это мы организуем расстрел сдающихся, переговоры сорвутся. Город придется брать штурмом. А это тысячи жизней красноармейцев.

— Свяжите меня с Блюментриттом, — приказал я. — Немедленно.

Прошло еще двадцать минут, прежде, чем удалось получить, как станут выражаться лет через полста, обратную связь. Стрельба то утихала, то возобновлялась. Наконец, Маландин протянул мне трубку.

— Генерал Блюментритт на проводе, товарищ командующий.

Я взял трубку. Связь была плохой. В наушнике трещало и шипело.

— Говорит командующий Западным фронтом Жуков.

— Слушаю вас, господин генерал, — откликнулся Блюментритт по-русски, хотя и с сильным акцентом.

— То, что сейчас происходит — это не наша акция. Мы не стреляем. Это провокация польских националистов, которые хотят сорвать переговоры.

— Я знаю, — неожиданно спокойно ответил Блюментритт. — Мои люди видели, откуда ведется огонь. Это не ваши позиции.

— В таком случае, продолжаем процедуру сдачи, — сказал я.

— Нам нужно время, чтобы собрать раненых. И обеспечить коридор безопасности.

— Даю вам три часа. Если за это время стрельба не прекратится, мы войдем в город и наведем порядок сами. В этом случае, гарантировать жизнь всем вашим подчиненным я не могу.

— Вы слишком суровы, господин генерал.

— Это война, господин генерал, — ответил я ему в тон. — Я жду.

Я положил трубку. Повернулся к Маландину.

— Передайте приказ майору Воротникову, пусть выдвигает свои танки к восточным окраинам, с ним идут штурмовики майора Гаврилова. Если через три часа немцы не начнут сдаваться, входим в город. Свяжитесь также с Грибником, пусть вместе с польскими коммунистами собьют спесь с этих националистов. Иначе мы сами наведем порядок и тогда не посмотрим, кто перед нами — немец или поляк.

— Вас понял, товарищ командующий.

На улицах из Варшавы. 10 октября 1941 года.

Три часа, отведенные Блюментритту на сбор раненых, истекали, но майор государственной безопасности Грибник, принялся выполнять приказ еще до его получения. Как всегда, предпочитая действовать на опережение, к чему привык за годы тайной войны.

Вместе с подпольщиком, бывшим подхорунжим польской армии Заборовски, он держался чуть поодаль от основной группы, его фигура в поношенном пальто и шляпе-федора сливалась с серыми стенами варшавских предместий.

Никто, даже партсекретарь коммунистической части варшавского подполья товарищ Зыгмунт, не знал его настоящего имени и звания. А уж для всех остальных подпольщиков, Грибник был просто железнодорожником из Лодзи, представителем тамошнего подполья.

— Пан Ковальский, — прошептал Заборовски, указывая на подворотню, где их уже ждали.

Из темноты выступил невысокий коренастый мужчина в кепке и застиранном пальто. Это был Збышек, связной варшавских коммунистов, который поддерживал их контакты с другими подпольными группами.

— Шух, — приложил он палец к губам. — Пан Ковальский, немцы залегли у вокзала. Националисты отошли к костелу Святого Креста. У них около тридцати человек, пулемет на колокольне.

— Кто командует? — спросил тот.

— Не знаю. Говорят, капитан из бывших офицеров, кличка «Топор». Он не из наших, он из NOW — Narodowa Organizacja Wojskowa — Национальной военной организации. Они не признают ни нас, ни русских, только панов министров, что засели в Лондоне.

Майор кивнул. NOW подчинялась польскому правительству и главнокомандующему в изгнании. Видать, они решили, что сейчас самое время сорвать переговоры немецкого гарнизона с командованием Западного фронта.

Спровоцировать немцев на нарушение условий капитуляции, устроить в городе бойню, а потом выступить в роли единственных героических защитников Варшавы. Обычная мутная политика националистических главарей.

— Где остальные? — спросил Грибник.

— Мы собрали около сотни человек, — ответил Збышек. — Все