Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

— Николай Иванович. У меня вчера и сегодня тяжёлый день. Я этим утром получил коллективное обращение от пяти моих кузенов и племянников по поводу статьи в «Биржевых новостях». Они от меня требуют принять меры против газеты и против автора. Они в обращении пишут — я Вам процитирую — «положение, при котором русская пресса позволяет себе обсуждать частную жизнь Августейшей фамилии в развязно-салонном тоне, представляет посягательство на нашу честь, и мы как члены Императорского Дома просим Государя восстановить порядок».

Я слушал внимательно.

— Государь. Что Вы намерены делать?

Государь долго молчал.

— Николай Иванович. Я не знаю. Я для того Вас и вызвал. У меня по этому делу разорванная голова. У меня с одной стороны кузены, которым я родственник, и которым я обязан по семье. У меня с другой стороны страна, в которой я не хочу пресс ставить в одно положение с польскими цензорами времён моего деда. У меня с третьей стороны мать, которая мне утром сказала через граф Граббе одно: «Государь, посоветуйся с Николаем Ивановичем». У меня вижу с четвёртой стороны те материалы из статьи, которые меня самого как государя, не как родственника, должны бы заставить призадуматься.

Я кивнул.

— Государь. Я Вам отвечу прямо.

— Слушаю.

— У Вас на столе сегодня лежит коллективное обращение пяти великих князей. Если Вы по этому обращению примете меры — закроете газету, накажете автора, выскажете публичное порицание прессе — у Вас в стране будет следующее. Кадетско-октябристский середняк отнесётся с непониманием. Социал-демократы отнесутся с резкой враждебностью. Левая и умеренная пресса начнёт кампанию в защиту свободы слова, на которую Вы будете втянуты как фигура, наказывающая по родственному обращению, а не по существу. И — это самое важное — в кулуарах все заметят, что Вы испугались. У Вас в этом моменте у государя проявится слабость, какой за прошедшие шесть лет в ваших отношениях с Думой и с обществом не было. У Вас весь авторитет, какой Вы за эти годы у общества заработали, треснет.

Государь долго молчал.

— А если я не приму мер?

— Если Вы не примете мер, у Вас будет следующее. Кузены и племянники возмутятся. Они к Вам подойдут с новыми обращениями, более резкими. Они через окружение государыни (Александры Феодоровны) попытаются на Вас давить через семейную линию. Они в собственных кругах начнут говорить о Вашей «слабости перед Думой». У Вас на месяц-полтора будет тяжёлая семейная обстановка.

— И что мне делать?

Я подумал. Подержал паузу.

— Государь. Я Вам предложу третий путь. Не «принять меры» и не «не принять». А «отложить с собственной резолюцией».

— Какой?

— Государь резолирует обращение следующим образом: «Принимаю к сведению. Считаю необходимым сначала установить факты, изложенные в статье. Передаю дело в Совет министров для обыкновенного расследования. До результатов расследования никаких решений не принимаю». Это уравновешивает обе стороны. Великим князьям государь не отказал — он направил дело на расследование. Прессе государь не пригрозил — он не закрывает газету и не наказывает автора. Общественности государь дал понять, что он факты будет проверять, а не родственные требования автоматически удовлетворять. Это сильный ход. Он Вам сохранит обе позиции.

Государь долго молчал.

— А если факты подтвердятся?

— Государь. Это то, о чём я с Вами хочу с Вами поговорить. Если факты подтвердятся, у нас с Вами будет другой, более тяжёлый разговор. К нему я готов. Я Вам в этом разговоре, если он состоится, предложу нечто более крупное, чем расследование одной статьи.

Государь посмотрел на меня внимательно.

— Николай Иванович. Я Вас по этому намёку понял.

— Государь.

— Я Вас слышу. Я Ваш совет принимаю по сегодняшнему делу. Я обращение отложу с резолюцией о расследовании. Совет министров я попрошу заняться этим неспешно. Я Вас прошу: подготовьте мне формулировку резолюции. К завтрашнему утру.

— Сделаю.

— И ещё одно, Николай Иванович.

— Слушаю.

— Если у меня к Вам через две-три недели будет тот более тяжёлый разговор, о котором Вы упомянули, я Вас прошу: не торопите меня в нём. У меня в моей жизни были моменты, когда я принимал решения слишком быстро, и потом жалел. Если у нас с Вами будет крупный разговор, я Вас прошу: дайте мне время. Не два дня. Не неделю. Месяц. Я Вам в этом месяце буду думать вместе с Вами.

Я посмотрел на государя.

— Государь. Я Вам этот месяц обещаю.

— Спасибо.

Мы пожали руки. Государь меня обнял на прощание, как было у нас в новой привычке.

В коляске обратно я долго молчал. Сосо у меня в кабинете ждал. Когда я вошёл, он встал.

— Николай Иванович.

— Сосо.

— Как?

— Хорошо. Государь отложил с резолюцией. Меня просит через две-три недели готовиться к большому разговору. На большой разговор он у меня попросил месяц на обдумывание.

Сосо подумал.

— Это значит март-апрель?

— Это значит март-апрель.

— У нас всё по плану.

— У нас всё по плану.

Мы пожали руки. Я сел писать формулировку резолюции для государя.

В феврале по делу шло расследование Совета министров.

Столыпин его поручил товарищу министра внутренних дел Маклакову — Николаю Алексеевичу Маклакову, не Василию Алексеевичу (тот был у кадетов в Думе), а его двоюродному брату, человеку среднего ума, обыкновенно служилому, без особой инициативы. Это был у Столыпина обыкновенный приём: дать крупное дело человеку, который его развалить не сможет, но и быстро не двинет. Столыпин со мной по этому делу не общался впрямую, но через канцелярию мне дал понять, что «расследование будет вестись неспешно, обыкновенным канцелярским порядком».

Это было то, что мне нужно.

Маклаков по моему наблюдению через посредников запросил у Министерства финансов справки по швейцарским и французским счётам, у которых обыкновенно ответы готовились по два-три месяца. У Министерства иностранных дел запросил справки по парижской квартире на улице Сен-Жорж, у которых ответы готовятся через посольство в Париже, что тоже по два-три месяца. У Министерства юстиции запросил справки по «А. И. Северскому» как авторе статьи, и тут ответ пришёл быстро (наш человек в Москве был известен), но Маклаков с ним ничего не делал, оставил в деле.

К середине февраля «расследование» обыкновенно стало в неподвижное состояние.

В этом расследовании мне нужно было одно: чтобы оно не давало результатов до апреля. К апрелю у