Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

Государь повернулся от окна. Посмотрел на меня долго.

— Я уважаю это решение, — сказал он. — Хотя мне тяжело.

— Понимаю.

Он вернулся к столу. Сел. Положил руку на закрытую папку.

— Николай Иванович. Что Вы предлагаете?

Вот оно.

Я произнёс это спокойно, потому что эту фразу я у себя в голове формулировал несколько раз в неделю на протяжении двух лет. Она у меня была готова.

— Государь. Я предлагаю следующее. Первое — Чрезвычайное судебное присутствие. По образцу тех, что существовали в Вашего деда время для государственных преступлений. В него войдут представители Думы, Сената и Синода. Председатель — человек с репутацией, не политический, не партийный. Я думаю о Кони.

— Кони, — повторил государь. — Анатолий Фёдорович.

— Да. Ему сейчас шестьдесят восемь лет, он в силе. Его репутация в образованном обществе не вызывает сомнений ни у правых, ни у левых. Если он председатель, у присутствия будет то, что ему нужно для легитимности.

— Продолжайте.

— Второе — обвинение против главных фигурантов папки по статьям об ущербе государственным интересам. Без политики. Только финансовые и концессионные следы. Это защитит процесс от обвинений в репрессиях против семьи по личным мотивам.

— А если они скажут, что это репрессии?

— Скажут. Но им будет трудно, потому что перед присутствием будут лежать банковские документы из Цюриха. Когда человек говорит «это политическое преследование», а у присутствия на столе выписка счёта на восемьсот тысяч рублей неизвестного происхождения — эта фраза работает хуже.

Государь кивнул.

— Третье, — продолжал я. — По итогам присутствия — конфискации. Я предлагаю по одному поместью на семью. Не по всему имуществу, не полное разорение. По одному, самому крупному. Это сигнал для страны и для остальных членов Дома, но это не катастрофа.

— Домашний арест?

— Да. По прецеденту дел о государственных преступлениях. Не крепость, не тюрьма. Домашний арест с ограничением выездов за границу.

— Без казней, — сказал государь.

Это не было вопросом. Это было его собственным условием.

— Без казней, — подтвердил я. — Казни превращают дело в мученичество. Мне этого не нужно, и Вам тоже.

Государь посмотрел на меня.

— Николай Иванович. Это три пункта. Но я понимаю, что у Вас есть четвёртый.

Я подождал.

— Манифест, — сказал государь.

— Да. Манифест.

Тишина.

Государь встал опять, прошёлся к окну и обратно, вернулся к столу, но не сел. Он стоял у стола, держась за спинку кресла.

— Вы мне об этом говорили давно, — сказал он. — Ещё в девятом году. Не прямо, но я слышал. Государство для людей. И это богоугодно.

— Да.

— Я думал об этом. Долго. Я Вам скажу, что я думал. — Он помолчал. — Я думал: мой дед это не мог. Мой отец это не мог. Мне казалось, что я тоже не могу, потому что Помазанник Божий не передаёт власть как чиновник, слагающий полномочия. Это другая природа.

— Государь, — сказал я. — У меня к этому есть ответ.

— Слушаю.

— Помазанник Божий служит народу Божьему. Это — в природе помазанника. Служение народу — это его обязанность. Если для того, чтобы Россия служила народу правильно, государю нужно передать часть власти тем, кто эту службу умеет вести, — это не отречение от природы. Это исполнение природы.

Государь долго смотрел на меня.

— Часть власти, — повторил он.

— Часть. Корона остаётся. Алексей унаследует её. Вы как государь сохраняете всё, что касается высшего религиозного назначения, представительства России перед миром, верховного командования. Исполнительная власть переходит к правительству, которое формируется Думой.

— А если это правительство ошибётся?

— Тогда Дума его отзовёт. У Вас будет право распустить Думу и назначить новые выборы. У Вас будет право veto на законы, противоречащие конституционным основам. Вы не станете декоративной фигурой. Вы станете государем, которому не нужно нести на себе ежедневную государственную работу, потому что её несут за Вас ответственные перед страной люди.

— Звучит как английский король.

— Не совсем. Английский король — протокол. Вы — глава государства с реальными полномочиями в ключевых вопросах. Это ближе к германскому кайзеру, но с парламентской ответственностью министров.

Государь долго молчал. Потом вернулся в кресло. Сел. Закрыл глаза на минуту.

Потом открыл.

— Николай Иванович. Я Вам сейчас не скажу «да» по манифесту. Я не готов.

— Я понимаю.

— Но я Вам скажу следующее. Три первых пункта — присутствие, конфискации, домашний арест — я готов рассматривать. Я хочу, чтобы Вы мне через неделю принесли более подробный план: кто входит в присутствие, как именно оформляется приказ, каков порядок. Кони, — он сделал паузу, — я переговорю с Кони сам. Если Кони согласен, я подпишу учредительный указ.

— Слушаю.

— По манифесту. — Государь помолчал. — Я прошу Вас дать мне время. Не год. Не полгода. Я прошу Вас: до конца лета. К осени я Вам дам ответ.

— Государь. У меня к Вам один вопрос.

— Задавайте.

— Это не уклонение?

Государь посмотрел на меня ровно.

— Нет. Это не уклонение. Это мне нужно время молиться. По такому делу молятся, Николай Иванович. Я не уклоняюсь. Я молюсь.

Я кивнул.

— Тогда — до осени. Я жду.

Государь протянул руку. Я её пожал.

— Ещё одно, — сказал он.

— Слушаю.

— Тот молодой человек, что сидел у меня в передней в прошлый раз. И в этот раз тоже.

— Иосиф Виссарионович Джугашвили. Мой секретарь по нерусским народам.

— Да. Я его видел мельком у двери. Он грузин?

— Да.

— Из социал-демократов?

— Из партии. Через Ленина. Но работает у меня.

— Я понимаю, — сказал государь. — Я его видел и я хочу его увидеть ближе. В следующий раз, Николай Иванович, возьмите его с собой в кабинет. Не как записывающего. Как человека, которого я хочу знать.

Я немного помолчал.

— Хорошо, государь. Возьму.

Сосо ждал в передней. Он встал, когда я вышел. Посмотрел мне на лицо.

— Николай Иванович.

— Идём.

В коляске я ему рассказал не всё. Рассказал главное: государь прочёл, принял три первых пункта, по манифесту берёт время до осени.

Сосо слушал молча.

— По манифесту — не «нет»? — уточнил он.

— Не