Красный генерал Империи 3 - Павел Смолин

внешнего разговора не нужно. Он оставлял у двери свои утренние сводки — короткие записки об обстановке в прессе, в Думе, в партийном круге — и уходил. Вечером мы пили чай молча. Я был ему за это благодарен.

Артемий топил печь. Приносил завтрак. Уносил посуду. Никого не пускал без записки.

Я работал.

Я в эти три дня дочитал давно отложенный отчёт Микояна о торговых путях через Кавказский хребет, который Сосо ещё в феврале положил мне на стол с пометой «если будет время». Время нашлось. Я его прочёл с карандашом. Написал Сосо короткую записку: «Хороший отчёт. Пусть к нему добавит сведения по железнодорожным проектам через Военно-Грузинскую дорогу. Мне нужно понимать, что у нас там реально строится». Сосо через час ответил: «Принято».

Я написал несколько писем по хабаровским делам. Один от Селиванова запрос по поводу армейских учений в Приамурском округе требовал ответа, и я его написал. Один вопрос от Колчака — флот и дальневосточные порты — требовал согласования с Морским министерством, и я написал Чичагову записку. Колчак за прошедшие годы вырос в толкового командира, Чичагов к нему относился хорошо. Это была рабочая, спокойная переписка.

Северцов в эти дни был в Петербурге. Он ко мне заходил раз в день, вечером, и спрашивал коротко: «Ничего?». Я отвечал: «Ничего». Он кивал и уходил.

На третий день — двадцать шестого марта, воскресенье — в половине пятого пополудни пришёл Граббе.

Граф Александр Николаевич Граббе был у государя личным адъютантом с восьмого года. Он мне был знаком коротко: мы несколько раз встречались в передней Александровского дворца, обменивались протокольными фразами. Он был человек сдержанный, службу знал, лишнего не говорил.

Он вошёл в мой кабинет, дал мне записку от государя и стал ждать у двери.

Записка была короткой: «Николай Иванович. Я прочёл всё, что Вы мне принесли. Я прошу Вас приехать завтра, в понедельник двадцать седьмого марта, к двум пополудни. Мне с Вами нужен долгий разговор. Николай».

Я записку сложил. Посмотрел на Граббе.

— Передайте государю: буду в два. Спасибо.

Граббе кивнул, вышел.

Я остался в кабинете.

Артемий через десять минут принёс мне самовар, не спрашиваясь.

Я налил стакан. Подошёл к окну. За окном был поздний мартовский Петербург, подтаявший, серый, с лужами. Небо было облачное.

Я подумал, что у меня завтра разговор, к которому я шёл с тысяча девятьсот третьего года. Почти девять лет. С того момента, как я в Хабаровске начал собирать первые бумаги по корейским концессиям, когда Безобразов только-только начинал. Девять лет работы, трёх людей на постоянной связи, двух разных стран (Маньчжурия и Петербург), одного умершего союзника (Витте), одного выращенного помощника (Сосо), одной папки в тридцать восемь страниц.

Завтра — разговор.

Я вернулся к столу. Открыл тетрадь. Написал одну строку:

«Двадцать шестое марта. Государь зовёт. Завтра».

Закрыл тетрадь.

Вошёл Сосо. Он увидел мне на лице то, что нужно было увидеть, и ничего не спросил.

— Завтра в два, — сказал я.

— Понял. С Вами до дворца?

— Да. Назад — тоже.

— Хорошо.

Он вышел. Я остался у стола.

Вечер прошёл тихо. Артемий принёс ужин. Северцов зашёл в девять, я ему сказал три слова: «Зовёт. Завтра. Два часа». Он кивнул и ушёл. В десять я лёг спать — не в кресле, а в кровати, по-настоящему. Я знал, что мне завтра нужна ясная голова.

Двадцать седьмого марта в половине второго мы с Сосо были у Александровского дворца.

На улице было прохладно, но без мороза. Сосо помог мне выйти из коляски, пошёл рядом до подъезда. У подъезда он остановился.

— Николай Иванович.

— Слушаю.

— Я Вам скажу одно.

— Говорите.

— Вы готовы. Всё, что можно было сделать за эти девять лет, Вы сделали. Дальше — его работа.

Я посмотрел на него.

— Иосиф Виссарионович. Спасибо.

— Не за что.

Я вошёл в подъезд. Дежурный офицер провёл меня через парадную до малого кабинета. Сосо остался ждать в передней.

Государь был уже в кабинете, когда меня ввели.

Я его увидел у окна. Он стоял спиной ко мне, смотрел на сад. Папка лежала у него на письменном столе — та самая, в чёрном картоне, какую я принёс три дня назад. Она была раскрыта на последней странице. На ней я видел с расстояния карандашные пометки на полях: крестики, подчёркивания, один вопросительный знак сбоку.

Государь обернулся, когда я подошёл.

— Николай Иванович.

— Государь.

Мы пожали руки. Он меня провёл к столу и сел сам. Папку закрыл, но не убрал — оставил у правой руки.

— Я прочёл, — сказал он. — Я прочёл всё три раза. В пятницу один раз. В субботу — второй. Сегодня утром — третий. Я вышел от этого чтения с одним главным вопросом.

— Слушаю.

— Это всё правда?

Я посмотрел ему в глаза.

— Государь. Каждый факт в этой папке подтверждён минимум двумя независимыми источниками. Ни одно утверждение не стоит на одном свидетеле или одной бумаге. Банковские выписки из Цюриха и Парижа — подлинные. Корейские концессионные документы — подлинные, с печатями. Переписка по морским заказам — подлинная, из закрытых архивов Морского министерства, через законных должностных лиц. Всё правда.

Государь долго молчал.

— Я это понимал по ходу чтения, — сказал он, наконец. — Я надеялся, что где-то будет ошибка. Ошибки нет.

— Нет.

— Кирилл. Борис. Андрей.

— Да.

Он встал. Прошёлся по кабинету — у него была такая привычка в трудные моменты, я её уже знал. Остановился у окна. Снова посмотрел в сад.

— Николай Иванович. Я хочу задать Вам вопрос.

— Слушаю.

— Вы несли это девять лет.

— Девять.

— Почему Вы мне это не принесли раньше?

Я подумал. Это был важный вопрос, и он его заслуживал.

— Государь. Я Вам не принёс раньше потому, что у меня раньше не было полной картины. Я мог прийти в восьмом году с корейскими концессиями. Но тогда у меня не было банковских выписок из Цюриха. Я мог прийти в девятом с выписками. Но тогда у меня не было подтверждённого морского следа. Когда я в одиннадцатом получил от Мищенко маньчжурский материал и свёл всё в одну картину — только тогда это стало тем, с чем идти к Вам. С половиной картины я бы к Вам не пришёл.

— Почему?

— Потому что с половиной картины Вы бы спросили: