Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Князь наблюдал за мной с расширенными глазами. Для него происходящее отдавало чёрной магией. Малолетний государь, ещё прошлым летом пускавший деревянную ладью в тазу во дворе, сейчас с лицом древнего старца собирал невиданную, адскую машину, о предназначении которой никто во всём Кремле не имел ни малейшего понятия.

Шаг за шагом, ось за осью, механизм собирался воедино. Каждую опору скольжения я аккуратно смазывал капелькой очищенного костяного масла, используя гусиное перо. Наконец, я подошёл к самому сложному узлу — «сердцу» часов.

Я установил анкерное колесо — странную шестерню с зубьями, скошенными под острым углом, выточенную по моим строжайшим лекалам. Над ним, на отдельной оси, легла анкерная вилка — стальной якорь с двумя полированными палетами. И, наконец, связал ось вилки с поводком, к которому крепился длинный стержень маятника.

Крепление и подгонка спуска заняли у меня более часа. Пришлось дважды подгибать латунный кронштейн, добиваясь идеального зазора между палетами вилки и зубьями колеса. Пот выступал на лбу, спина ныла от неудобного положения, но я был полностью поглощён процессом. Мир сузился до миллиметров латуни и стали.

Когда всё было готово, я накрыл механизм второй платиной и затянул кованые штифты. Перед нами на столе возвышался скелет первых на Руси точных маятниковых часов. Без деревянного корпуса, без изысков, лишь голая, холодная геометрия шестерней, закреплённая на временной дубовой станине. На передней оси я на живую нитку закрепил белый эмалевый диск циферблата, на который заранее нанёс не буквенные титлы, а чёткие индийские цифры от единицы до двенадцати. И посадил на ось не одну, а три стрелки — короткую, длинную и совсем тонкую, невесомую щепочку.

— Подсоби, Юре Иванович, — велел я, указывая на станину.

Мы перенесли механизм к стене, где уже был вбит надёжный кованый крюк. Я закрепил станину, выверив её положение по тяжелому свинцовому отвесу до идеальной вертикали.

Наступил момент истины.

Я взял в руки гирю, подвешенную к барабану, и плавно потянул за шнур, взводя механизм. Собачка храповика защёлкала с сухим, металлическим треском. Набрав завод, я отпустил гирю. Сила тяжести потянула её вниз, заставляя колёса вращаться, но движение мгновенно застопорилось — зуб анкерного колеса упёрся в палету неподвижной вилки.

В палате стояла абсолютная тишина. Я слышал лишь тяжёлое, хрипловатое дыхание Щетинина и ровное дыхание Шигоны.

Я протянул руку и кончиком указательного пальца мягко, почти невесомо, отвёл латунный маятник в сторону. И отпустил.

Подчиняясь законам гравитации, маятник пошёл вниз, прошёл мёртвую точку и взлетел в другую сторону. Ось вилки повернулась, высвобождая зуб колеса. Раздался резкий, металлический щелчок. В ту же микросекунду вторая палета перехватила следующий зуб, передав импульс обратно на маятник, не давая ему затухнуть.

Тик.

Маятник качнулся обратно.

Так.

Тик. Так. Тик. Так.

В мёртвой, густой тишине великокняжеской опочивальни этот звук прозвучал оглушительно. Равномерный, сухой, безжалостный пульс. Металлическое сердцебиение, не зависящее от дыхания человека, от восхода солнца, от церковных молитв. Оно просто было. Абсолютное, математически безупречное время.

Князь Щетинин содрогнулся и попятился назад. Лицо его побелело. Он судорожно перекрестился, глядя на безостановочно качающийся маятник, словно на живого беса. Даже в глазах прошедшего огонь и воду Шигоны промелькнул суеверный первобытный трепет. Они смотрели на самую длинную, тонкую стрелку, которая с каждым щелчком неумолимо, рывком сдвигалась по циферблату. Она двигалась прямо на их глазах. Это разрушало их понимание мироздания. Одно дело — башенные куранты, где стрелка стоит на месте, а диск вращается раз в полдня. И совсем другое — эта острая игла, секущая само бытие на крошечные ломтики прямо у тебя на виду.

— Что… что се есть, государь? — прошептал Щетинин, не в силах оторвать взгляда от механизма. — Живо ли оно? Чьё сердце в нем бьётся?

Я медленно выпрямился и вытер испачканные в масле руки о льняной плат.

— Се, княже, — поступь времени нового. Времени, кое не смотрит, зима ли на дворе аль лето. Не зависит от того, проспал ли сонный мних на колокольне свой час али нет.

Я подошёл к скукожившемуся вельможе и заглянул ему в глаза.

— Зри на круг сей. Видишь письмена? Числом их дванадесять. Отныне и вовеки веков в сутках будет двадцать четыре часа. По двенадцать на день и на ночь. И зимой и летом — часы те неизменны. Стрела же долгая, что на ободе, — я указал на снующий туда-сюда шпунтик, — отмеряет «рез», коих в часе шесть десятков ровно. А тонкая и быстрая, что пред очами твоими скачет, отсекает «миг». И в каждом резе их тако же шестьдесят.

— На что нам сиё, государь? — слабо вымолвил князь. — Деды наши по солнцу жили…

— Затем, — отрезал я, и голос мой обрёл жёсткость, — что дедовы обычаи ветхи стали. Какова цена воеводе, коему я велю ударить на татарский стан разом с трёх сторон, а полки его сойдутся вразнобой, ибо у одного солнце за тучу ушло, а другой по петушиному крику час мерил? С сим же маятником воеводы мои ударят до сек… до мига единого, все как один. Время отныне не течет, яко вешний ручей. Оно шагает. Ровно. Мерно. И по слову моему.

Я повернулся к маятнику.

— Наказ тебе, Юре Иванович: уразуметь ряды сии и наладить их делание. Даю тебе на то месяц, а после обучу первого твоего урядника, что станет собирать их воедино. То первое дело, дабы вся Держава, от казны до рати, в лад единый дышала.

Щетинин ещё раз поклонился, уже не крестясь, но явно подавленный масштабом и непостижимостью задачи.

— Ступай, — устало махнул я рукой. — И помни: о тайне ряда сего — молчи строжайше. Аще кто вызнает секрет маятника и чужестранцам продаст — того моею рукой на кол возведу.

Тяжёлая дверь затворилась за спиной князя, отрезая нас от остального мира. На мгновение палату поглотила густая, почти осязаемая тишина. В этом молчаливом пространстве остались лишь двое — я да мой верный дядька.

Конечно, вдоль стен, в глубоких тенях у резных столпов и тяжёлых портьер, застыли изваяниями воины из жильцов и Государевого полка. Но я приучил себя не видеть их, не обращать на них внимания и уж тем более не заговаривать. Они для меня — не люди, но живые столпы, продолжение стен, часть моей личной крепости. Любой мой