Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

в ночи на небо, Шигона. Колико раз за год луна полный свой коловрат творит? Ровнёхонько тринадцать. Не аз сие измыслил, Сам Создатель тако твердь небесную устроил. Мой счёт времени к Божьему промыслу ближе, нежели папский аль униатский.

Шигона задумчиво пожевал бороду, видимо, поражённый этим астрономическим доводом.

— А остатцы-то куда девать, государь? Триста шестьдесят четыре дня и вышло. А в годе-то их боле.

— Умён, — похвалил я, макая перо. — Триста шестьдесят пятый день с хвостиком я выведу опричь. Не будет он причислен ни к единому месяцу. И дня седмицы у него не будет.

Я вывел внизу листа крупную надпись: Государев день.

— То будет праздник великий. День тишины в приказах. В сей день будут празднества, награжденья да пиры. А тако же обновление года и моё ежегодное благословение всякому, кто его испросит. День сей будет в Зимний Солнцеворот.

— А счёт летам, батюшка? — Шигона напряжённо смотрел на листы.

— Да как же их счислять иначе, нежели от Сотворения мира? Месяцы же наречём без затей, для ясности: от Первого до Тринадцатого, и писать их токмо знаками новыми, что я тебе прежде казал.

Я отодвинул пергамент и потёр переносицу, куда всё же прокралась пульсирующая боль.

— Полно на днесь. А что гость наш заутрешний, почил ли с дороги? Станет ли ему мочи предстать предо мною?

— Не изволь сумлеваться, государь, здравию его и юнец позавидует.

— Что ж, отрадно…— произнёс я, уже встав из-за стола и направившись в опочивальню.

Тик. Так. Тик. Так.

Железный метроном новой империи начал отсчёт своего суверенного, математически безупречного Времени. И это время работало на меня.

Глава 15

***ВНИМАНИЕ!

Все исторические события, теологические диспуты и религиозные догматы, описанные в следующей главе — даже те, что опираются на реальные тексты или имена — являются абсолютным и наглым художественным вымыслом.

Голоса и мысли реальных исторических деятелей искажены намеренно и… возможно, бессовестно.

Текст ниже содержит вольные трактовки Священного Писания, радикальную альтернативную историю Церкви, деконструкцию язычества и крайне циничный, прагматичный взгляд на религию как на инструмент государственного управления.

В связи с содержанием, которое может глубоко оскорбить чувства верующих любой из ныне существующих конфессий, данную главу настоятельно не рекомендуется читать впечатлительным людям, ревнителям ортодоксии и вообще кому бы то ни было.

Вы были предупреждены.

***

На следующий день, едва рассветные лучи позолотили стены опочивальни, я закончил с утренними отчётами. Порядок в делах государственных начинался с порядка на собственном столе. После занялся ежеутренней разминкой и завтраком.

После завершения ритуала пробуждения, не задерживаясь, отправился в Средние палаты. Ждать долгожданного гостя просиживая пролежни я не был способен. Беспокойный ум требовал немедленной работы, и главная задача последних дней вновь завладела моим вниманием. Единики у меня теперь есть, а вот имена для них ещё не рождены. Основа для нового порядка заложена, но без ясных и понятных народу названий она останется мёртвой схемой.

Поиграв с тяжёлым гусиным пером, я ещё раз мысленно прогнал слова на языке, пробуя их на звук, отсеивая всё чуждое и наносное. Имена должны были расти из родной почвы, быть интуитивно понятными и пахарю, и ремесленнику, и дьяку. Никакой латыни, никакой греческой мудрости — только мощь и простота слова. Убедившись в стройности замысла, я обмакнул перо в чернильницу и, задержав дыхание, начал писать с той уверенностью, с какой зодчий закладывает первый камень в основание собора.

В основу угла я положил три корня, на которых отныне будет стоять порядок. Для метра — мера, грамма — вес, а литр стал ковшом. Слова народные, привычные уху, но отныне избавленные от всякой приблизительности.

Далее шли приставки множители. Никаких чужеродных латинских или греческих корней. Народ должен понимать слова интуитивно, впитывая суть величины из самого названия. Я вывел первый столбец — укрупнение.

Десяти- десять.

Сто- сотня.

Тыще- тысяча.

Тьмо- десять тысяч.

Затем я очертил второй столбец — дробление.

Доле- десятая часть.

Зерно- сотая часть.

Крохо- тысячная часть.

Пыле- десятитысячная часть.

Из-под моего пера выходили новые слова, скрепляя реальность с лязгом затворяемого замка.

Тыщемера. Расстояние, которым теперь будут мерить пути для ямских гонцов и войсковых маршей. Зерномера. Крошечный отрезок для пушкарей и урядников. Крохомера. Пока это нужно лишь для самых точных чертежей, но скоро без миллиметра невозможно будет собрать ни один надёжный ряд.

Перешёл к тяжести. Тыщевес. Килограмм. Отныне на рынках мясо и железо будут отпускаться не туманными мерами весов, а гирями в один или несколько тыщевесов. Зерновес и Кроховес. Для нужд Казны, при взвешивании серебра, и для лекарей, отмеряющих сильнодействующие травы, чтобы не отправить пациента на тот свет.

То же самое проделал с объёмами. Тыщековш — кубометр, для измерения запасов зерна и леса в трюмах насад и белян. Долековш и Зерноковш — для пороховых дел мастеров.*

(*Разумеется, внедряемая Иваном строгая метрическая система с корнями «Мера», «Вес» и «Ковш» (например, «стомера» или «тыщевес») будет строго использоваться внутри самого мира романа. Однако, чтобы чтение не превращалось для вас в разгадывание филологических ребусов и постоянный мысленный перевод, в дальнейшем будут использоваться привычные и понятные нам метры, граммы и литры.)

Я отставил в сторону чернильницу и с удовлетворением оглядел ровные, стройные столбцы новых мер и весов, которым отныне предстояло стать становым хребтом государевой казны, войска и торга. Эта бумага, пахнущая свежим железистым запахом чернил, была не просто уложением, но новым языком, на котором отныне будет говорить и мыслить держава.

Движением руки я передал лист Мишурину и Шигоне, всё это время безмолвно сидевших за столом. Оба были людьми дела, практиками, чьи умы не затуманены ни книжной премудростью, ни придворной лестью. Именно их оценка, холодная и приземлённая, была мне нужна более всего. Я молча передал им лист.

— Рассудите, — мой голос прозвучал глухо в напряжённой тишине, — и молвите слово своё. Как есть, без утайки. Ляжет ли сей единик на жизнь Руси, али отторгнут будет?

Мишурин, сидевший ближе, бережно принял бумагу, будто великую драгоценность. Шигона тут же склонился к его плечу, и они оба вперили взгляды в строки. Однако услышать их мнение в тот час мне не довелось.

Тяжелый, протяжный скрежет железных петель разорвал тишину палат. Створки дверей медленно разошлись и вбежавший Юрий, который исполнял роль моего адъютанта, приобщаясь к управлению государством, доложил о прибытии гостя.

Я велел впускать его, отложив в сторону все посторонние мысли, и поднял глаза.