Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Я стоял на высоком обрыве, наблюдая за кипящей внизу работой. На мне был лёгкий кафтан из тёмно-синей тафты, не стеснявший движений и не собиравший на себя лишнюю пыль. Солнце припекало макушку, но я не обращал на это внимания, полностью поглощённый разворачивающимся внизу индустриальным пейзажем.

По правую руку от меня, стараясь дышать ровно, несмотря на духоту и крутой подъём, застыл князь Щетинин. Его тяжёлое, изрезанное морщинами лицо блестело от пота. Чуть поодаль, сливаясь с тенями, стоял Иван Юрьевич, а за ними теснилась свита из старших ключников, тиунов и приказчиков во главе с седобородым Яковом. Все эти люди, формально числились моими холопами.

Но холопство были совсем иного формата, нежели принято считать. Все они одновременно являлись моими целовальниками, что в это время считалось наиболее лучшей защитой от обмана, так как в их руках сходились все нити управления казной. Они ворочали такими суммами, что иным родовитым боярам и во сне не привиделись бы, распоряжаясь поставками хлеба для ратных людей, закупкой заморского сукна и отправкой поминок. В их глазах помимо обожествления, была деловитая сосредоточенность и нерушимая верность не столько сану, сколько мне лично.

Чуть поодаль от этих хозяйственников, словно обособившись, стояла другая группа — дьяки и подьячие из недавно учреждённого мной Приказа рудознатных дел. Одетые в тёмное, добротное, но неброское сукно, с тонкими, привыкшими к перу пальцами и пытливыми, цепкими взглядами, они напоминали менеджеров из совсем иных времён. Сейчас, правда, толку от них было немного, ибо им не хватало главного — головы. Их начальник, промышленник Аникей Фёдорович Строганов, человек великой хватки, должен был прибыть в Москву лишь к концу следующего месяца. Но я не мог позволить себе терять столько времени. Потому и вывел его будущих помощников «в поле». Пусть вдыхают эту пыль, пусть слушают скрип телег и жалобы мастеровых. Чтобы, когда прибудет Аникей, их отчёты и расчёты не были лишь мёртвыми цифрами на бумаге, но живой, насущной болью.

Сверху было отчётливо видно, как от Богоявленских ворот к реке неиссякаемой, скрипучей вереницей тянутся крестьянские телеги. Гружёные доверху колымаги, влекомые тяжело дышащими, в мыле, лошадями, везли главное богатство здешних мест — болотную руду. Лимонит. Десятки возов ежедневно сваливали этот рыжий, комковатый суглинок в гигантские кучи, от которых тянуло гнилостным запахом стоячей воды и прелых кореньев.

— Зри, Юре Иванович, — негромко произнёс я, не отрывая взгляда от телег. — Се кровь земли. То, из коей кузнецы твои броню да клинки куют. Велик ли прок с неё нонече?

Князь Щетинин тяжело вздохнул, утирая мокрый лоб краем расшитого рукава.

— Мало проку, государь-батюшка. Землица сия рыжая — сущая мука для мастеровых. Доколе крицу из неё выварят, семь потов с них сойдёт. Угля пожгут бездну, а железа выйдет — с гулькин нос. Да и то железо… — князь поморщился, словно от зубной боли. — Иной раз бьются мастера над бронёй, а она с изъяном родится. Чуть морозцем прихватит — от доброго удара шестопёром треснет, аки стекло. Али, напротив, в горне калится — под молотом сама в крошево обращается. Все труды прахом.

— Оттого и обращается всё в крошево, княже, ибо не железо вы варите, а токмо грязь в печи калите, — сухо ответил я и, подав знак свите следовать за мной, начал спускаться по вырубленным в склоне земляным ступеням.

Целовальники и дьяки торопливо засеменили следом, спотыкаясь и роняя шапки. Жильцы из охраны безмолвно взяли нас в кольцо, длинными протазанами безжалостно раздвигая снующую толпу работных людей.

Едва мы спустились к кромке воды, гул топоров, пил и надсадных криков стих, словно его отрезали ножом. Работные люди, перемазанные рыжей глиной и потом, завидев моё приближение, бросали инструмент и падали на колени прямо в сухую, истоптанную пыль.

— Труд ваш во славу державы есть молитва! — голос мой прокатился над берегом, останавливая это нелепое падение. — Восстаньте! Не прерывать дела!

Работники, что трудились здесь с самой весны, к моим причудам уже попривыкли. Сотворив быстрый земной поклон, они, хоть и с опаской, но уже без прежнего трепета поднимались на ноги, ловя недоуменные и осуждающие взгляды новоприбывших. Через мгновение-другое, подхватив брошенные топоры, тёсла и скобели, они вновь принимались за дело, и над рекой возобновился прерванный было деловитый гул.

А вот новички, совсем недавно прибывшие на берега Неглинки, продолжали лежать ниц, вжимаясь в сухую, истоптанную землю. В них с младых ногтей было вбито — государя узрев, пади и замри, и слово его есть закон, но этот закон казался им немыслимым, нарушающим всякий устой. Лишь получив болезненный тычок под рёбра древком протазана от проходящего жильца или услышав грозный шёпот своего десятника, они испуганно вскакивали, торопливо отряхивая с одежды рыжую пыль и не смея поднять глаз брели куда им указывали.

Ничего, скоро и эти пообвыкнутся. Пройдёт ещё седмица-другая, и они уразумеют, что мне нужны не их согбенные в рабском страхе спины, а крепкие руки и спорая работа. Их лучшая молитва — в звоне топора да в скрипе ворота, а не в бездумном биении лбом о землю.

Мы подошли к главному сооружению на этом участке берега. Исполинский деревянный каскад, сколоченный из толстенных сосновых плах. Три широких желоба, располагавшихся ступенями друг над другом. Верхний конец конструкции был врезан в высокий берег, куда телеги подвозили руду, а нижний нависал прямо над быстрыми водами Неглинки.

Я подозвал старосту плотников — седобородый мужик по имени Тихон тут же подбежал, сжимая в мозолистых руках снятую шапку. Но на колени повторно не бухнулся, чем заслужил мою одобрительную улыбку.

— Исполнили ли всё так, как черчено было, Тишка? — спросил я, окидывая взглядом конструкцию.

— Черта в черту, государь-батюшка! — выпалил он. — И столбы дубовые в дно речное вбили на сажень, дабы паводком не снесло, и корыта собрали так, что ни капли мимо не утечёт.

Я поднялся по деревянному настилу к среднему желобу. Дно его представляло собой не сплошную доску, а прочную кованую решётку. Я присел на корточки, князь Щетинин и Тихон, пыхтя, склонились следом.

Я медленно провёл рукой по холодным прутьям, вспоминая прошлый приезд: наспех сделанную решётку, где в одном краю и веточка бы не пролезла, а в другом зияла брешь в три пальца. Помню побледневшего Тихона, ждавшего порки. Но я