Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

я, переводя понятие химически связанной гидратной воды в лимоните на понятный им язык. — Руда, что на полях лежит да сохнет, с виду суха, аки зерно. Но в самой серёдке камня, в естестве его, вода тайная сокрыта. Она намертво с железом повязана.

Я поднял с земли сухой ком глины и сжал его в кулаке.

— Егда же ввергаете вы руду сию сырую в жаркий горн, вода та сокровенная вскипать начинает и в пар обращаться. Пар же сей выстуживает сердцевину печи! И сколько бы ты, Юре Иванович, дров да угля ни спалил, жар великий уйдёт не на варку железа, а на то лишь, чтоб воду незримую из камня выгнать. Не дойдёт печь до того белого, слепящего каления, кое потребно. Оттого и крица выходит студёной, непроваренной, и крошится под молотом.

Щетинин задумчиво гладил бороду. Для воеводы и управленца всё это звучало как откровение, объясняющее многолетний брак, с которым он боролся на Оружейном дворе.

— А демон второй — то Сера горючая, — понизив голос, продолжил я, описывая серу, содержащуюся в пирите, но она так же часто сопутствует лимониту. — Скрыта она в камне, и глазу невидима. Но егда попадёт она в печь и впитается в железо калёное… оттоль и твоя красноломкость, княже! Железо выходит порченым. Возьмёт ковач крицу, ударит по ней молотом тяжким, покуда красна она да горяча — а та со звоном на куски и рассыплется! Ибо сера пожирает крепость уклада изнутри.

Ключник Игнат, отвечавший за кузнецов, громко и горестно вздохнул.

— Истинно так, государь-надёжа! Всё как по писаному говоришь! Бьёшь её, окаянную, а она и крошится, будто лёд звонкий! Ить сколь руды изводим попусту! Неужто и впрямь сыскана управа на напасть сию?

— Сыскана, Игнат. И управа та перед вами, — я махнул рукой на ряды ям. — Сии ямы и есть для обжига. Допрежь чем руда коснётся великого горна, мы изженём обоих демонов зде, под открытым небом.

Я подозвал к себе старосту землекопов и велел ему подать длинную ровную жердь. Опираясь на неё, я шагнул прямо на утоптанное глиняное дно ямы и принялся чертить на стенках.

— Внимайте же слову моему и помните его крепко. Княже, с тебя и спрос будет велик! Во испод ямы сей повелеваю класть брёвна толстые, сухие, крест-накрест. Поверх тех брёвен — изрядный слой сухого хвороста, лозы буломной да соломы. То будет затравка костру нашему.

Я провёл линию чуть выше дна.

— На хворост тот надобно сыпать отмытую на реке руду — чистый наш железный «орех». Слоем в меру[1] шириной.

Я прочертил вторую линию.

— А поверх руды… — я посмотрел на приказчиков. — Поверх руды сыпьте угольный лом! Пыль угольную, крошку мелкую, торф сухой — весь тот сор, что от кузниц да печей остаёт, коий в горн плавильный класть не гоже, ибо он дух печной глушит. Зде же ему самое место! Слоем не тоньше сорока зерномер[2].

— Эко ж сколь добра бросового в дело пойдёт! — восхищённо пробормотал отвечающий за углежжение целовальник, прикидывая сбережение государева леса.

— Истинно так, — кивнул я. — А на уголь — снова руду. И тако слой за слоем, яко пирог слоёный, доколе над землёй курган не воздымится в две меры ростом.

Закончив с разметкой, я оттолкнулся жердью от глиняного дна и одним ловким движением выбрался из ямы наверх. Вновь оказавшись на твердой земле, я окинул взглядом притихших людей и, чтобы их воображению было за что ухватиться, той же самой жердью нарисовал в воздухе над котлованом огромную, правильную полусферу.

— И вот зде и придет черед хитрости великой. Егда курган сложат, повели мужикам облепить его вкруг толстым слоем глины сырой да вязкой. Сотворите броню глухую, дабы ветру вольному ходу внутрь не было. Оставьте токмо продушины малые у самой земли, дабы хворост нижний поджечь, да на маковке отверстие учините для исхода духа дурного.

Щетинин, нахмурившись, пытался сложить картинку в уме.

— Государь… Аще глиной-то облепить, не угаснет ли пламень? Како же гореть будет?

— А мне и не надобно, дабы он горел ясным пламенем, Юре Иванович, — откликнулся я, подходя к нему вплотную. — Ибо аще полыхнет костер — поленья в час единый в пепел обратятся, а руда и жару не восприимет. Огню внутри сего глиняного кургана до́лжно не гореть, а тлеть. Медленно. Жадно. Без допуску ветру вольному. Жар должен пожирать курган изнутри денно и нощно, три дня, а то и все четыре кряду!

Я обвёл слушателей горящим взглядом, заражая их значимостью процесса, который в девятнадцатом веке назовут дегидратационным и окислительным обжигом.

— Сей медленный, глухой жар и сотворит преображение. Он бережно, капля по капле, исторгнет из руды воду. И изойдет она сквозь маковку кургана густым белым паром. Сей же жар понудит и серу сгореть, — я ткнул пальцем в воздух. — И вы сами то почуете! Вкруг курганов сих станет нестерпимо смердеть тухлятиной, ажно дышать невмочь будет. То сама скверна из камня исходить станет.

Толпа слушателей замерла, впитывая каждое слово, словно я читал им откровение. Для них, привыкших мыслить образами и суевериями, всё это звучало как глубочайшая, пронзительная магия, но магия понятная и осязаемая.

— Но и се не главное, — я понизил голос до вкрадчивого шёпота, заставляя свиту невольно податься вперёд. — Егда курган остынет, и вы кирками сокрушите ту запекшуюся глиняную скорлупу, то извлечете на свет Божий камень совсем иной. Он преобразится. Из рыжего да тяжелого он станет багровым, легким, хрупким, аки кирпич печной.

Я протянул пустую ладонь, словно взвешивая на ней чудесный камень.

— Вода, исходя из естества руды, оставит по себе бессчетные, незримые оком пустоты. Камень железный станет ноздреватым, яко мочало!

Я сжал кулак.

— И вот тогда, княже… Егда мы сию рудную губку бросим в глотку наших новых плавильных горнов… Печной дух, животворящий угар, что железо от камня отделяет, проникнет в нее не токмо снаружи! Он ворвется в каждую порожнюю пору камня! Он обымет каждую крупицу железа изнутри! И руда отдаст свое железо в единый миг, сплавившись в тяжелую, чистую, единую крицу без серной скверны и без лишней траты угля!

Я резко повернулся к ключникам Якову и Игнату.

— Выход доброго, покладистого железа с каждаго тыщевеса[3] руды опосля обжига сего возрастет вдвое! А то и втрое! Уразумели ли