Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

реалиях шестнадцатого века, с его неумолимо наступающим пиком Малого ледникового периода. Год от года климат будет становиться холоднее, непредсказуемее, сокращая и без того короткий вегетационный период. И что-то мне подсказывало, что если я в ближайшие годы не решу эту фундаментальную проблему продовольственной безопасности и не заложу основы для аграрного прорыва, то все мои гениальные начинания с металлургией, пушками и мануфактурами будут надёжно похоронены в начале следующего, семнадцатого века.

Похоронены под чудовищными климатическими катастрофами, которые мне были известны не только из учебников истории. Великий голод 1601–1603 годов, спровоцированный, как считается, извержением вулкана в далёком Перу, но лёгший на уже остывающую почву Ледникового периода, унёс до трети населения страны и стал детонатором Смутного времени, ввергнувшего государство в кровавый хаос. Не решив вопрос с хлебом сейчас, я своими же руками строил для потомков колосса на глиняных ногах, который рухнет при первом же серьёзном заморозке, увлекая за собой в бездну и династию, и саму идею единой, сильной державы в максимальных границах средневековой Руси.

Но это не означало, что, размышляя о глобальных вызовах, я мог позволить себе пренебречь тем, что находилось прямо у меня под ногами. Напротив, весь мой накопленный опыт кричал о том, что именно с таких мелочей и начинаются большие перемены. Взгляд, знающий как выискивать узкие места в сложных производственных цепочках, мгновенно цеплялся за то, что можно было исправить здесь и сейчас, получив быстрый и осязаемый эффект.

На истоптанной земле прямо возле волов валялось тяжёлое деревянное ярмо, которое плотники только что сняли, чтобы подогнать по размерам новое.

Я остановился, ткнув носком сапога в отполированное бычьим потом и вековым трением дерево старого ярма.

— Тишка, — негромко позвал я плотницкого старосту. Тот моментально вынырнул из-за спин и пал на колени, комкая в руках шапку. — Твоих ли рук дело сбруя сия тягловая, что для волов делана?

— Так, государь-батюшка, артелью нашей резали, — глухо ответствовал плотник, не смея поднять очей. — Строго по дедову обычаю гнули, из дуба. На выю скотине класть, дабы тянула справно и воз не косило.

— По дедову обычаю, молвишь? — я скривил губы в усмешке, подняв взгляд на тучную, подобную горе, тушу вола. — В том и беда, Тишка, что деды наши физики не ведали, а анатомии и в глаза не видывали. Восстань и зри.

Свита за моей спиной недоумённо и суеверно переглянулась, услышав незнакомые, режущие слух слова. Я же подошёл к волу почти вплотную. Животное лишь шумно выдохнуло через мокрые ноздри, обдав меня тёплым летучим запахом сена.

— Силен вол, спору нет, — начал я, указывая рукой на мощную, вздымающуюся горой холку. — Но егда возлагаете вы ему вашу долблёную колоду на выю, куда ложится вся немыслимая тяжесть воза али ряда[4]? На горло. На нежную плоть гортани и жилы кровяные. Всякое усилие, всякий натужный шаг, коим зверь тянет груз, вдавливает ярмо ему прямо в дыхало! Он сам себе удавкою выю давит!

Я обвёл взглядом напряжённые лица свиты. Щетинин нахмурился, явно примеряя сказанное к обозам своего оружейного приказа.

— Оттого и валится вол оземь, едва груз становится воистину тяжек, — я ударил ладонью по старому ярму у ног. — И его уж никаким кнутом не поднять, ибо зверю дыхания не хватает! Вся его тяга пропадает втуне, гибнет по недомыслию.

Я с презрением пнул носком сапога тяжёлую дубовую колоду. Деревяшка, весившая никак не меньше килограмм пятнадцати, с треском отлетела на десяток метров, кувыркаясь в пыли.

По толпе прошёлся испуганный вздох, перешедший в недоумённый ропот. Отшатнулся даже Щетинин, не говоря уже о людях попроще. Никто не ожидал подобной, почти нечеловеческой для семилетнего, хрупкого на вид мальчика, силы. Все взгляды, полные страха, изумления, но и невольного восхищения, были прикованы ко мне.

— Посему слушайте наказ мой: сии старые ярма шейные изрубить топорами на растопку горнов. А наместо них сладить новые. Бумагу!

Лишь только прозвучала команда, из замершей в почтительном молчании свиты бесшумно, словно тени, выступили двое слуг. В три выверенных, почти механических движения они разложили передо мной лёгкий походный столик из полированного ореха на скрещённых ножках. На его поверхности в идеальном порядке расположилось всё потребное: тяжёлая серебряная чернильница с гербом, стопка плотных, почти хрустящих листов голландской бумаги, горсть свежеочинённых гусиных перьев и песочница.

Все, от самих слуг до князя Щетинина, затаили дыхание, ловя каждое движение моей руки. Я небрежно взял перо, обмакнул острый кончик в чернила и, не дав стечь лишней капле, склонился над листом. Под моим пером, движущимся быстро и без единой помарки, на бумаге стал проступать чертёж. Никаких лишних линий, никаких сомнений — лишь чёткая и ясная схема, понятная даже самому простому плотнику.

На бумаге родилось совершенно иное: широкий, искусно выгнутый по форме бычьего лба брус. От его краёв отходили два широких и прочных сыромятных ремня, предназначенных для крепления у самого основания рогов. Ещё несколько уверенных штрихов — и я добавил подкладку из толстого войлока, дабы дерево не натирало кожу, показав, как именно оно должно прилегать к черепу, передавая тягловое усилие напрямую на мощный скелет животного. Эта до гениальности простая конструкция именовалась лобовым или испанским ярмом.

— Сладить по сему образцу! — я протянул чертёж остолбеневшему Тихону. — Десяток для почину.

Решив закрепить чертёж с живым пособием, подозвал его к волу и начал объяснять.

— Вол не грудью тянет. Он затылком упирается. В сей упряжи вся его сила бычья, весь костяк от хвоста до темени единым рычагом сработает! Меж ним и грузом боле не будет хрипящего горла. В ярме сём лобовом скотина не задохнётся вовек, а тягловое усилие её на треть, а то и вполовину возрастёт. Боле тяги — меньше кнута. Уразумел ли?

— Уразумел, государь-батюшка! — восторженно закивал Тихон, хлопая себя по ляжкам, внезапно осознав всю простую и безжалостную гениальность решения. — Экая премудрость! До такого век не додуматься! Лбом-то, лбом упираться… Воистину речешь, вся сила бычья в рогах!

Оставив его переваривать это анатомическое откровение, я развернулся и шагнул под своды шатровой крыши манежа. Здесь, в центре ровного, утрамбованного до состояния камня земляного круга диаметром ровно в десять метров, возвышалось то, ради чего я пришёл сюда сегодня.

Главный привод. Сердце завода.

Глава 18

Из самого центра земли, словно колонна древнего храма, поднимался колоссальный, вертикально установленный дубовый столб толщиной в сантиметров сорок.