Царь. Книга 2 - Этзель Аттилах

Комлевой, высушенный дуб. На высоте двух метров от земли к нему, подобно гигантскому деревянному зонту, намертво крепилось большое цевочное колесо. Его размах потрясал воображение человека шестнадцатого века — четыре с половиной метра в диаметре это немало даже в иные времена.

Я подошёл вплотную к деревянному колоссу.

— Сказывай, Тишка. Всё ли по чертежам моим, до последней зарубки учинено?

Тихон подоспел следом, с благоговейной гордостью поглаживая ладонью отполированное дерево центрального вертикального столба.

— Всё сотворено, государь-батюшка, черта в черту, как по-писаному! Столб сей осевой в основании своём кованым стальным штырём венчан, дабы не щепился. Опирается же штырь тот в чашу чугунную, по слову твоему отлитую. Чаша же та в камень-основание на полторы меры* вглубь вмурована! И залили мы её всклянь салом свиным, с дёгтем вперемешку вытопленным. Крутится столб сий, аки по гладкому льду, без единого скрипа да натуги.

Я придирчиво осмотрел конструкцию снизу. Подшипник скольжения был сделан примитивно, но на века. Для низкооборотистых тяжеловесных механизмов, не ведающих сумасшедших центробежных сил, густая смесь животного сала с дегтем — идеальная, выверенная веками смазка, не вымываемая влагой и не коксующаяся от трения.

Убедившись в прочности основания, я задрал голову, переводя взгляд выше, на исполинское зубчатое колесо, нависающее над нашими головами плотной деревянной тучей.

— Из коего древа зубья тяговые резаны? И счетом их колико? — спросил я, при этом не поленившись начать считать их лично.

— Из граба комлевого тесаны, государь! Тверже того древа во всей Москве ныне не сыскать. Лучшие топоры об него притупили, клинья изломали, покуда тесали да в размер выгоняли! А числом их ровно семьдесят два. Как на чертеже и наказано было. Вколочены в обод намертво, насвозь пробиты да дубовыми клиньями расклинены! Вовек не вырвет!

— Добро, — коротко кивнул я, перепроверив слова старосты плотников, и направился к самому краю утоптанного манежа, туда, где мощные зубья большого колеса входили в тесное зацепление с исполнительным механизмом.

Здесь, надёжно закреплённый в мощных, перекрещенных деревянных станинах, прорубаясь сквозь бревенчатую стену, тянулся внутрь кузницы толстый горизонтальный вал. На самом конце этого вала, прямо под убийственным давлением зубьев колеса, была ювелирно насажена «баклуша» — малая зубчатая шестерня.

Я повернулся к остальным сопровождающим, которые с приоткрытыми ртами, забыв обо всём, разглядывали переплетение дерева и железа.

— Вникайте в цифирь и уряд[5], ибо таких рядов нам надобно сотни и сотни, — сказал я, указывая на зубчатую передачу. — Вол для урядника[6] есть главный помощник. Одно лишь худо: скотина сия упряма, хоть силой и велика, да зело тихоходна. Тяжек у быка шаг, оттого и скорость его — менее меры в миг[7]. На круге сём манежном, обойдя его весь по краю, две пары волов учинят едва ли полтора оборота за резу[8]. Скорость ничтожная.

Я обвёл взглядом свиту, слушающею меня, как заворожённого.

— Ежели силу от того столпа вращающегося напрямую взять да в кузню завести, то меха наши печные воздыхать станут реже, нежели старец на одре смертном. А молот будет ударять дважды за резу всего. Этак крица льдом изойдёт, покуда из неё шлак выбьешь.

Те кто понимал в этом, тут же согласно закивали.

— Зрите же на шестерню малую, на баклушу сию, — я постучал пальцем по брусу, прижимающему вал. — Колико в ней зубьев посажено?

— Дюжина, государь. Ровно два-на-десять шипов грабовых сосчитал, — быстро ответил один из дьяков Строгонова.

— Истинно. В колесе большом — семьдесят два зуба. В малом же — два-на-десять. Поделим большее на малое, и каков будет ответ? Уряд передачи. Один к шести.

Я увидел, как в их глазах забрезжило понимание. Искусство умножения скорости за счёт диаметров шестерён на Руси применялось на ветряных и водяных мельницах, но здесь, в металлургии, осознанное, математически рассчитанное применение всё ещё казалось им свежим и новаторским решением.

— Сие означает, что покуда волы на дворе, пыхтя да копытами переступая, сотворят единый оборот, сей вал в кузне провернётся шесть крат! И скорость его вращения там, где куют металл, будет без малого десять оборотов за резу. Мы медленную мощь скотью обращаем в яростную быстроту.

— Чудны дела твои, Господи… — потрясённо прошептал один из целовальников, благоговейно смотря на баклушу.

— То не Господни дела, но разум человечий, Им же в угоду дарованный, — холодно осадил я мистицизм ключника. — Однако есть в ряде сём часть малая, без коей вся хитрость наша в щепу разлетится. Зрите семо. Со вниманием.

Я подвёл их к самому неприметному узлу манежа. К тому месту, где короткий участок горизонтального вала от баклуши стыковался с длинным основным валом, уходящим сквозь стену в кузню. Оба массивных бревна были стянуты мощной кованной муфтой-трубой. А насквозь через эту муфту и оба деревянных вала был туго вбит… простой деревянный колышек.

— Игнашка. Ты кузнечным делом ведаешь, труды их знаешь. Поведай же, что станется с рядом сим, ежели подмастерье зазевается? Ежели крицу под бойком перекосит, али, паче того, тяжкий нос молота накрепко заклинит о споможник[9]? Что тогда?

Ключник побледнел, воочию представив картину катастрофы.

— Быть беде неминучей, государь… Молот встанет колом. Кулак железный на валу упрётся в хвост накрепко. Вал застопорится в мгновенье ока. А волы-то во дворе, скотина несмышлёная! Они-бо в новых ярмах лбами со всей своей силищей напирать будут! Разнесёт всё к бесовой матери! Шестерни в муку измолотит, столб срединный с корнем вывернет, крышу повалит, все труды многодневные прахом пойдут! Спасайся кто может!

— Истинно так, Игнашка. Коли не усмотреть, мощь сия необузданная сама себя и пожрёт, разорвав всё в щепы. Но зри семо, на муфту сию кованую. Что удерживает два вала воедино, не давая им провернуться?

— Колышек, вестимо… древяной, гладкий. Сосновый, почитай? В три зерномеры не боле, — неуверенно проговорил он, приглядываясь. — Странно и зело боязно сие, государь. В узле таковом, где сотни тыщевесов силы обращаются, надобно штырь кованый, в два перста толщиной, вколачивать! Дабы валы вовек не расцепились

— Дабы штырь твой передал удар гибельный обратно на шестерни и в прах их измолотил? Никак нет, Игнашка. В сём и сокрыта главная и самая лютая хитрость ряда сего. Чека срезная. Охранитель последней надежды.

Я дотронулся побелевшим пальцем до простого соснового цилиндрика, торчащего из металла.

— Вытесан он из сосны мягкой. При работе мирной, егда меха дышат, а молот бьёт справно,